Нашим друзьям - Невидимый комитет

обуздать, а вовсе не их соперники в гонке за властью. Мы не сражаемся в народе, «как в воде с рыбой»; мы – сама вода, в которой барахтаются наши враги – быстрорастворимая рыба. Мы не сидим в засаде, не прячемся среди плебеев, ибо плебеи прячутся среди нас. Жизненная энергия и отчуждение, ярость и хитрость, правдивость и притворство – всё это бьёт ключом из нас, из самой глубины. Нет людей, которых надо организовывать. Мы и есть тот материал, что разрастается изнутри, организовывается и развивается. Вот где кроется асимметрия, а также наша настоящая сила. Те, кто с помощью террора или эффектных выступлений преобразует собственные убеждения в экспортируемый товар – вместо того, чтобы работать с имеющимся здесь и сейчас, – лишь отрываются от самих себя, от своих корней. Не стоит биться с врагами за «поддержку населения» или за его потворствующее бездействие: нужно сделать так, чтобы населения больше не было. Население превратилось в предмет управления лишь тогда, когда из него сделали продукт управления. Оно перестанет существовать как таковое, если им нельзя будет управлять. Вот цель того тайного боя, что завязывается после каждого мятежа: разрушить возникшую, уплотнившуюся и развернувшуюся среди мятежников силу. Управлять всегда значило лишать народ какой-либо политической возможности, иначе говоря, предотвращать восстание.

Отрезать управляемых от потенциала политического действия – вот задача полиции каждый раз, когда на исходе интенсивной демонстрации она пытается «изолировать буйных граждан». Самый эффективный способ подавить восстание – внести раскол в среду восставшего народа, спровоцировать разногласия между безучастным населением или слоями, вяло поддерживающими повстанцев, и военизированным авангардом, непременно составляющим меньшинство, причём, как правило, подпольное, которое в ближайшем будущем объявят «террористами». Самый яркий пример использования подобной тактики продемонстрировал Фрэнк Китсон, крёстный отец британской противоповстанческой борьбы. В годы, последовавшие за небывалыми потрясениями, которые охватили Северную Ирландию в августе 1969 года, основное преимущество ИРА заключалась в том, что она объединилась с католическими районами, провозгласившими автономию и позвавшими её на помощь во время мятежей в Белфасте и в Дерри. Свободный Дерри, Шорт-Стренд, Ардойн – во многих местах были созданы no-go areas[39], столь характерные для режима апартеида и до сих пор отделённые многокилометровыми peace lines[40]. Эти гетто восстали, забаррикадировали въезды, закрыв их для копов и лоялистов. Пятнадцатилетние дети проводили дни в школах, а ночи на баррикадах. Каждый из уважаемых членов местного сообщества закупал продукты на десятерых, а для тех, кто больше не мог свободно передвигаться по городу, организовывались подпольные продовольственные лавки. И хотя поначалу летние события застали активистов «временной» ИРА врасплох, им всё же удалось органично слиться с предельно плотной этической материей этих анклавов, существовавших в условиях непрерывного восстания. И с такой непоколебимой силой всё казалось возможным. 1972 год должен был стать годом победы.

Организаторы противоповстанческой борьбы сперва немного растерялись, но затем приняли кардинальные меры: в рамках беспрецедентной со времён Суэцкого кризиса военной операции британские службы разгромили образовавшиеся анклавы, таким образом эффективно отрезав «профессиональных» революционеров от восставших в 1969 году слоёв населения и лишив их многочисленных союзников и друзей. Тем самым они превратили «временную» ИРА всего лишь в некую вооружённую группировку, полувоенное формирование – безусловно, внушительное и целеустремлённое, однако обречённое на истощение и заведомо приговорённое к тюремному сроку без следствия и к казни в упрощённом порядке. Тактика репрессий основывалась на том, чтобы обозначить существование радикального революционного субъекта, обособить его от всего, что превращало его в живую силу католического сообщества: отделить его от территории, отнять у него повседневную жизнь и молодость. И в довершение всего власти инсценировали теракты, якобы совершенные ИРА, дабы окончательно направить против неё обездвиженное население. Не гнушались ничем – ни counter gangs[41]58, ни false flag[42] – чтобы сделать из ИРА подпольное чудовище, территориально и политически отчуждённое от всех сильных сторон республиканского движения: от районов, от хитростей и способов организации, от привычной готовности к бунту. В итоге «военизированные формирования» были изолированы, тысячи исключительных ликвидационных операций превратились в рутину, и оставалось лишь ждать, когда «беспорядки» рассосутся сами.

Когда на нас обрушиваются чрезмерные, слепые репрессии, ни в коем случае нельзя рассматривать их как однозначное доказательство нашей радикальности. Не следует думать, что нас пытаются уничтожить. Лучше предположим, что нас пытаются создать. Создать нас как политический элемент, как «анархистов», как «Чёрный Блок», как «антисистемные организации», вычленить нас из общего населения, приписав нам политическую специфику. Когда против нас применяют репрессии, нам нужно для начала перестать считать себя самими собой, развеять эту призрачную фигуру террориста, которую так усердно рисуют теоретики противоповстанческой борьбы; ведь демонстрация этой фигуры тотчас же рикошетом создаёт «население» – население, предстающее в виде апатичного и аполитичного скопления, незрелой массы, людей, которыми только и можно, что управлять, прислушиваясь к урчанию в их желудках и удовлетворяя их потребительские мечты.

Революционерам не пристало переманивать на свою сторону «население» из пустой оболочки невесть какого «общественного проекта». Скорее им стоит искать опору в собственном присутствии, в тех местах, где они живут, на знакомых им территориях, в связях, соединяющих их с тем, что происходит вокруг. Ведь за умение распознать врага, за эффективные стратегии и тактики отвечает именно жизнь, а не первоначально заявленное кредо. Логика укрепления мощи – это всё, что можно противопоставить идее захвата власти. Полностью населять пространство – это всё, что мы можем сделать в противовес парадигме управления. Можно наброситься на государственный аппарат, но если завоёванную территорию сразу же не заполнить новой жизнью, правительство в конце концов её снова отберёт. Вот что Рауль Зибечи пишет о восстании аймара, произошедшем в боливийском городе Эль-Альто в 2003 году: «Действия такого масштаба немыслимы без существования обширных и плотных связей между людьми – взаимоотношений, которые сами по себе уже являются организацией. Беда в том, что мы не склонны воспринимать возникающие в повседневной жизни соседские, дружеские, товарищеские, семейные отношения как организации того же уровня, что и профсоюз, партия или даже Государство. <…> В западной культуре взаимоотношения, построенные на основе договора и закреплённые формальными соглашениями, зачастую представляются более важными, нежели поддержка, которую обеспечивают эмоциональные связи»59. Стало быть, самым обыденным мелочам нашей жизни в обществе мы должны придавать то же значение, что и революции. Ведь восстание – это перемещение этой организации (которая организацией не является, поскольку она неотделима от повседневной жизни) на территорию боевых действий. Это качественный скачок в этической плоскости, а не окончательный разрыв с повседневностью. Далее Зибечи говорит: «Те же органы, что поддерживают восстание, поддерживают и