Нашим друзьям - Невидимый комитет

расширенную семью, видовое объединение. В конце XIX века всё стало социальным: жильё, вопросы, экономика, реформы, науки, гигиена, безопасность, работа и даже война – социальная война. Кульминацией этого движения стал «Социальный музей», который филантропы-энтузиасты открыли в Париже в 1894 году для популяризации и исследования всех средств, способных преобразить, умиротворить и наладить «общественную жизнь». В XVIII веке никому бы и в голову не пришло основать такую «науку», как социология, не говоря уже о том, чтобы сформировать её по образцу биологии.

Собственно говоря, «общество» – это всего лишь тень, которую отбрасывают сменяющие друг друга способы управления. Во времена «Левиафана» оно представляло собой совокупность подданных абсолютистского Государства, а в рамках либерального Государства – совокупность экономических субъектов. С позиций Государства всеобщего благосостояния именно человек, как обладатель прав, нужд и рабочей силы, был основополагающим элементом общества. Однако подвох идеи «общества» кроется в том, что она всегда служила правительству для ассимиляции результата собственной деятельности, манипуляций и мер; она разрабатывалась как нечто, фактически ему предшествующее. И лишь после Второй мировой войны напрямую заговорили о «социальной инженерии». С того момента общество официально становится тем, что выстраивают – примерно по той же схеме, по какой осуществляли nation-building[44] при захвате Ирака. Хотя как только действовать начали в открытую, эта схема перестала работать.

В любую эпоху под защитой общества подразумевалось не что иное, как защита объекта управления, пусть даже защищать его приходилось от самих управляющих. До сих пор одна из ошибок революционеров состояла в том, что они сражались на территории по сути чуждого им вымысла, что они приписывали себе цель, за которой скрывалось само правительство. И бесспорно, сегодняшнее замешательство в нашей партии связано по бóльшей части с тем, что уже в 1970-е годы правительство от этого вымысла отказалось. Оно отказалось от идеи объединения всех представителей человечества в рамках некой упорядоченной общности – но только у Маргарет Тэтчер хватило честности это признать. В каком-то смысле правительство стало более прагматичным, бросив утомительные попытки придать человечеству однородную форму, чётко очерченную и обособленную от остальных творений, снизу граничащую с неодушевлёнными предметами и с животными, а сверху – с Богом, небесами и ангелами. Переход к эпохе нескончаемого кризиса, «денежные годы»63, период, когда все вокруг отчаянно занялись предпринимательством, – всё это отвесило звонкую пощёчину общественному идеалу, и он, покачиваясь как хмельной, вышел из 1980-х годов. Следующий – и несомненно смертельный – удар наносит мечта о глобализированной столице, мечта, которую принесло развитие телекоммуникаций и дифференциация производственного процесса, охватившая всю планету.

Можно по-прежнему упрямо воспринимать мир в категориях наций и обществ, но последние теперь пронизаны, пробиты насквозь множеством неуправляемых потоков. Мир предстаёт перед нами как гигантская сеть, где крупные города, ставшие мегаполисами, – это всего лишь соединительные платформы, точки входа и выхода, станции. Теперь, говорят, можно жить в Токио, Лондоне, Сингапуре или Нью-Йорке, не ощущая никакой разницы, поскольку все столицы образуют единый мир, в котором мобильность важнее, чем привязанность к конкретному месту. Здесь личностная индивидуальность играет роль универсального пропуска, позволяющего из любой точки планеты выйти на связь со стратой единомышленников. Но из скопления обитателей сверхстолиц, живущих в вечной гонке от залов прилёта в аэропортах до туалетов в поездах Eurostar, не сделать общества, тем более глобального. Фигура гипербуржуазии, которая обсуждает сделку на Елисейских Полях, а затем, послушав сет на крыше в Рио, приходит в чувства после полученных впечатлений на afterparty[45] где-нибудь на Ибице, скорее иллюстрирует вырождение этого мира, где нужно судорожно, пока не поздно, получать от жизни всё, нежели обещает какое-либо будущее. Журналисты и социологи оплакивают усопшее «общество», без конца сетуя на постсоциальный строй, растущий индивидуализм, развал старых учреждений, утрату основ, подъем коммунитаризма, постоянно возрастающее неравноправие. И немудрено, они ведь лишаются единственного заработка. Придётся им теперь думать о смене профессии.

Революционная волна шестидесятых-семидесятых годов нанесла смертельный удар по проекту капиталистического общества, в котором все должны были мирно принять участие. В ответ на это капитализм затеял территориальную реструктуризацию. Поскольку у проекта организованной общности рушилось само основание, то именно с этого основания, с прочных и взаимосвязанных оснований и начали воссоздавать новую глобальную сеть производства ценностей. Теперь производительность ожидается уже не от «общества», а от территорий, от определённых территорий. За последние тридцать лет реструктуризация капитала приняла форму нового пространственного обустройства мира. Основной целью стало создание clusters[46], «очагов инновации», предлагающих «владельцам крупного общественного капитала», – для остальных, уж простите, жизнь будет несколько сложнее, – оптимальные условия для творчества, инноваций, предпринимательства и особенно для совместной работы. Общепризнанным прообразом подобных кластеров стала Силиконовая Долина. Повсюду проводники инвестиций берутся за формирование «экосистемы», обеспечивающей индивида необходимыми связями и позволяющей ему полностью себя реализовать, «максимально развить способности». Это новое кредо креативной экономики, согласно которому союз изобретатель/центр конкурентоспособности выступает в сопровождении дуэта дизайнер/облагороженный рабочий район. Сие новое священное писание гласит, что производство ценностей зависит, особенно в западных странах, от инновационного потенциала. Впрочем, как охотно признают территориальные девелоперы, климат, способствующий творчеству и совместной работе, – то есть плодотворный климат, – нельзя сформировать, он «устанавливается» сам, пускает ростки в том месте, где история и самобытность перекликаются с новаторством. Кластер нельзя насадить, он возникает на какой-либо территории на основе «сообщества». Если ваш город переживает упадок, то проблему – по словам одного попавшего в струю бизнесмена – не решат ни инвесторы, ни правительство: следует организовываться, искать людей, налаживать связи, работать сообща, нанимать новых целеустремлённых сотрудников, образовывать структуры, радикально менять существующее положение вещей. Нужно принять участие в бешеной гонке за технологическим прогрессом и создать новую нишу, где конкуренция будет временно уничтожена, и появится возможность в течение нескольких лет получать ренту. Подстраиваясь под глобальную стратегическую логику, капитализм в то же время использует целую систему ухищрений для обустройства конкретных пространств. Подобный подход позволяет очередному нерадивому урбанисту утверждать в отношении ОЗ[47] – территории, которую активисты захватили, пытаясь предотвратить строительство аэропорта в Нотр-Дам-де-Ланд, – что она, несомненно, обладает «общественным и экологическим потенциалом, сопоставимым с Силиконовой Долиной… К слову, последняя возникла на месте, не представлявшем в то время особого интереса, однако низкая цена на землю и привлечение некоторого количества людей способствовали созданию уникального проекта международного значения». Фердинанд Тённис, полагавший, что все общества всегда были основаны на рыночных взаимоотношениях, писал: «Если в сообществе люди поддерживают связи, несмотря на все разделяющие факторы, то в обществе люди живут раздельно, несмотря на все связи между ними»64. В «креативных сообществах» капитализма нас связывают сами же разграничения. Нет больше внешнего пространства, отделяющего жизнь от производства ценностей. Смерть самостоятельно приходит в движение;