В октябре шестьдесят четвертого. Смещение Хрущева - Андрей Николаевич Артизов

class="p1">Я прошу Вас принять меры, которые Вы сочтете необходимыми, чтобы прекратить клеветнические выпады против меня и всякие бездоказательные обвинения…» В заключение Жуков просил правильно его понять и желал адресатам хорошего здоровья и многих лет жизни.

Следующее письмо было написано Жуковым 18 апреля 1964 года. Адресовано оно было лишь одному Хрущеву, однако маршал сообщал, что копию он отправил Кочетову, главному редактору журнала «Октябрь», в котором были напечатаны возмутившие его воспоминания В. И. Чуйкова. В письме прямо говорится о телефонном разговоре Хрущева и Жукова: «В телефонном разговоре со мною 29.III-с. г. Вы осудили тех, которые на страницах печати опорачивают мою деятельность в годы Великой Отечественной войны». Далее в письме Жуков высказал недовольство новыми публикациями, в которых неверно, по его мнению, излагаются события военных и предвоенных лет. Жуков вновь просит Хрущева «принять меры, которые Вы сочтете необходимыми, чтобы прекратить опорачивание моей деятельности»[173].

На письме имеются пометы: «Тов. Хрущеву доложено. 7 /V-64. Шуйский» и «Напомнить. Приму». А вот в партийный архив оно попало уже после отставки Хрущева – видимо, тогда, когда разбирали бумаги, оставшиеся в его кабинете: «Хранить в архиве. В. Горбунов. 18 /XI-64 г.».

С. Н. Хрущев утверждал, что его отец после второго письма позвонил Жукову. Правда, предпочел не излагать этот якобы имевший место телефонный разговор сам, а «благоразумно» процитировал его по книге Н. А. Светлишина «Крутые ступени судьбы: жизнь и ратные подвиги маршала Г. К. Жукова», не забыв указать не только место и год издания книги, но и страницы. Там со слов Жукова записано: «В конце августа 1964 года на дачу мне позвонил Хрущев. Справившись о моем здоровье и настроении, он затем спросил, чем я занимаюсь? Я ответил, что пишу воспоминания.

– Это очень интересно, – с оживлением заметил Хрущев и добавил: – У тебя есть о чем поведать людям, важно только рассказать всю правду о минувшей войне.

После небольшой паузы он заявил буквально следующее:

– Досадно, но должен со всей откровенностью признать, что в октябре 1957 года по отношению к тебе была допущена большая несправедливость, и в том, что тогда произошло, я тоже виноват. Оговорили тебя, а я поверил. Теперь мне ясно, что эту ошибку надо исправлять. На днях я еду на юг отдыхать. Как только вернусь в Москву, то сразу займусь этим делом и, надеюсь, все поправим…»[174]

Оба абзаца приписываемых Хрущеву слов совершенно неправдоподобны. Хрущев никак не мог быть заинтересован в том, чтобы люди узнали жуковскую «правду о минувшей войне». Тот прямо говорил о вине Хрущева за поражение под Харьковом в 1942 году. Ведь в докладной записке Семичастный цитировал слова Жукова по поводу издания «Истории Великой Отечественной войны»: «Это не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать. А самое главное умалчивается. Он же был членом Военного совета Юго-Западного направления. Меня можно ругать за начальный период войны. Но 1942 год – это же не начальный период войны. Начиная от Барвенкова, Харькова, до самой Волги докатился. И никто ничего не пишет. А они вместе с Тимошенко драпали. Привели одну группу немцев на Волгу, а другую на Кавказ. А им были подчинены Юго-Западный фронт, Южный фронт. Это была достаточная сила. Я не знаю, когда это сможет получить освещение, но я пишу все как было, я никого не щажу. Я уже около тысячи страниц отмахал.

У меня так рассчитано: тысячи 3–4 страниц напишу, а потом можно отредактировать…»

Семичастный прекрасно понимал, на кого направлена жуковская филиппика. Именно поэтому адресованная Хрущеву докладная заканчивается предложением практических мер: «По имеющимся у нас данным, Жуков собирается вместе с семьей осенью выехать на юг в один из санаториев МО. В это время нами будут приняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний»[175].

Таким образом, можно утверждать, что версия о попытке Хрущева заручиться поддержкой Жукова в 1964 году сомнительна.

Вернемся, однако, в Пицунду. О том, что происходило там с 4 по 7 октября, сколько-нибудь подробных достоверных данных нет, кроме, пожалуй, нескольких документально подтвержденных отдельных фактов. 4 октября Хрущев принимал парламентариев Пакистана. Не позже 5 октября первый секретарь сообщил в Москву о том, что согласен встретиться с президентом Республики Куба О. Дортикосом Торрадо по его просьбе. Тот намеревался остановиться на два дня в Москве по пути на родину из Каира, где принимал участие в работе Конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран. В тот же день в Каир председателю конференции была отправлена приветственная телеграмма за подписью Председателя Совмина СССР. 7 октября Хрущев и Микоян подписывали листки голосования к постановлениям Президиума ЦК.

Правда, Егорычев рассказывал о хрущевском звонке, но точной даты не указал. «Осенью 1964 года, находясь на отдыхе, он позвонил мне из Пицунды, – вспоминал Николай Григорьевич, – и с пристрастием допрашивал о ходе жилищного строительства, что свидетельствовало о том, что кто-то нажаловался о таком нашем самоуправстве». По версии московского секретаря, дело заключалось в том, что Хрущев приказал председателю Госплана сократить капиталовложения на строительство жилья в Москве. Егорычев же проявил дерзкое непослушание и, изыскав средства у отраслевых министров, масштабы строек не сократил.

По нашей же теме известно главное: Микоян, приехав на отдых, не подталкивал Хрущева к каким-либо активным действиям. Свое отношение к информации Галюкова он охарактеризовал следующим образом. «Я, выслушав его, понимал, что человек этот честный и говорит то, что думает. Но было и впечатление, что он может все сильно преувеличить. Большинство фактов – мелкие, недостаточно убедительные. Поговорив с чекистом, я все еще не имел твердого мнения, прав ли он или заблуждается. Решил в Пицунде оставить на усмотрение Хрущева. Все равно мне делать было нечего по этому вопросу, он мне только поручил выслушать, никаких особых полномочий, естественно, не дал»[176]. Далее, несколько путаясь в датах («прилетел я в Пицунду дня через три после него»), Микоян пытался убедить читателей в том, что ни Хрущев, ни он информации Галюкова не поверили. «И мы с ним спокойно отдыхали, гуляли в чудесном реликтовом сосновом лесу, купались в бассейне»[177]. По поводу позиции и роли Микояна в Пицунде весьма определенно высказался Семичастный. «То, что за слухами действительно стоит правда, Микоян, исполняя поручение Хрущева, вскоре же узнал. Тут, однако, и от него потребовали (выделено нами. – Авт), чтобы дал понять, на чью сторону он встанет.