В октябре шестьдесят четвертого. Смещение Хрущева - Андрей Николаевич Артизов

Кавказских Минеральных Вод. Видимо, в понимании Хрущева отсутствие в Москве главных действующих лиц заговора гарантировало его от неожиданностей и не требовало немедленных действий. К тому же, как мы видим, шел привычный регулярный обмен информацией между первым секретарем и его окружением в виде звонков по ВЧ и обмена записками.

Вечером 11 октября, после просмотра очередного кинофильма, Микоян попросил Хрущева-младшего зайти к нему на соседнюю госдачу. Там он потребовал от Сергея Никитича добавить в конец записи слова о полном доверии Подгорному, Брежневу и другим членам Президиума, сказанные самим Микояном во время беседы с Галюковым, и расписаться, что Хрущев-младший и сделал. Запись, на удивление младшего Хрущева, Микоян зачем-то положил в платяной шкаф.

Любопытно в этой связи рассуждение Бурлацкого о поступке Микояна: «Вручил ли он пресловутый протокол, написанный сыном об отце, самому Брежневу и когда – до заседания Президиума ЦК или в перерыве, когда соотношение сил стало для него вполне ясным, – неизвестно. Но, так или иначе, сыгранная им во всей этой истории роль выглядит сомнительной. Думаю, что он использовал сообщение Сергея в своих целях…»[185]

Двенадцатого октября Хрущев, как обычно, начал работу после завтрака и массажа. Помощник первого секретаря Лебедев доложил о текущих делах. Речь шла о встрече с французским министром Гастоном Палевски, назначенной на следующий день, и о подготовке материалов по новой Конституции. Хрущев не торопился приступать к просмотру документов и почты. Дело в том, что в этот день должен был состояться запуск космического корабля «Восход» с космонавтами Комаровым, Феоктистовым и Егоровым на борту, и первый секретарь ждал, когда ему доложат о выводе корабля на орбиту. Час, на который был назначен старт, давно миновал, но доклада из Москвы все не было. Терпение Хрущева лопнуло, и он потребовал соединить его с заместителем Председателя Совмина Смирновым, курировавшим ракетно-космическую отрасль.

В ранней книге воспоминаний Хрущева-младшего Смирнов получил разнос за то, что не доложил о запуске вовремя («Раздражение перерастало в гнев. Ваше поведение возмутительно! – бушевал отец»). В наиболее поздней – автор «благоразумно» опустил эти подробности. Ведь они разительно противоречили рассуждениям о том, что Хрущев «всерьез собрался уходить».

Лебедев, в том числе желая поскорее успокоить разбушевавшегося патрона, оперативно организовал прямую связь с космическим кораблем. Хрущев и Микоян поговорили с космонавтами в присутствии журналистов, запечатлевших разговор на пленку. Первый секретарь, любивший такие телефонные беседы, пришел в бодрое состояние духа и после обеда продолжил работу с документами.

Вечером Хрущев с Микояном отправились на неизменную прогулку по сосновой аллее вдоль морского берега, девятьсот метров туда, девятьсот – обратно. За ними неотступно следовал офицер охраны. Все это подробно живописует в своих воспоминаниях Хрущев-младший. «Прогулку прервал подбежавший дежурный:

– Никита Сергеевич, вас просит к телефону товарищ Суслов.

Все повернули к даче. Отец с Микояном вошли в маленький кабинет, где стоял аппарат “ВЧ”. Я последовал за ними. Охрана осталась в парке.

Отец снял трубку.

– Слушаю вас, товарищ Суслов.

Наступила длинная пауза, Михаил Андреевич что-то говорил.

– Не понимаю, какие вопросы? Решайте без меня, – произнес отец.

Опять пауза.

– Я же отдыхаю. Что может быть такого срочного? Вернусь через две недели, тогда и обсудим.

Отец начал нервничать.

– Ничего не понимаю! Что значит «все собрались»? Вопросы сельского хозяйства будем обсуждать на Пленуме в ноябре. Еще будет время обо всем поговорить!..

Суслов продолжал настаивать.

– Хорошо, – наконец сдался отец. – Если это так срочно, завтра я прилечу. Узнаю только, есть ли самолет. До свидания.

Он положил трубку.

– Звонил Суслов, – обратился он к Микояну. – Якобы собрались все члены Президиума и у них возникли какие-то срочные вопросы по сельскому хозяйству, которые надо обсудить перед Пленумом. Настаивают, чтобы я завтра же прилетел в Москву. Ты слышал, я хотел отложить до возвращения из отпуска, но они не соглашаются. Придется лететь. Ты полетишь?

– Конечно.

– Ну что ж. Надо решить, как быть с завтрашней встречей, и попросить подготовить самолет… Дежурный! – позвал отец в раскрытую на балкон дверь.

Появился офицер охраны.

– Мы завтра вылетаем в Москву. Анастас Иванович тоже летит. Свяжитесь с Цыбиным, пусть подготовит самолет. Прием француза перенесем на утро. Побеседуем с ним полчаса. Обед отменим. После беседы перекусим и полетим. Заказывайте вылет приблизительно на двенадцать часов, если летчики успеют. Все.

Офицер охраны повернулся и исчез за деревьями.

Мы возвратились на аллейку. Прогулка продолжалась. В воздухе повисло тягостное молчание.

Первым разговор начал отец.

– Знаешь, Анастас, нет у них никаких неотложных сельскохозяйственных проблем. Думаю, что этот звонок связан с тем, о чем говорил Сергей.

Отец вздохнул, обернулся назад и заметил, что я иду за ними следом.

– Шел бы ты по своим делам, – произнес он, обращаясь ко мне.

Я отстал и продолжения разговора не слышал. Только потом мне стало известно, что отец сказал Микояну примерно следующее:

– Если речь идет обо мне – я бороться не стану»[186].

В процитированном отрывке Сергей Никитич мало что изменил по сравнению с первым вариантом издания книги. Уточнил лишь фамилию офицера охраны – Бунаев, дабы сообщить, что он остался вместо начальника охраны Литовченко. Далее, реагируя на появившиеся к тому времени воспоминания других свидетелей и участников событий, порассуждал о том, что не важно, кто именно звонил в Пицунду – Брежнев или Суслов: «…мне точно запомнилось, что звонил Суслов».

Несмотря на протесты Семичастного, Сергей Никитич и его литобработчики сохранили в дальнейших описаниях пограничный сторожевик и другие мелкие детали, создающие зловещий антураж. В отличие от них Микоян и его сын, занимавшийся изданием мемуаров отца, уложили события, происходившие в Пицунде вечером 12 октября, буквально в несколько строк. «Сначала Хрущев недоумевал. Потом, повесив трубку, сказал: “Сельское хозяйство здесь ни при чем. Это они хотят обо мне поставить вопрос. Ну, если они все против меня, я бороться не буду”. Я сказал: “Правильно”. Потому что как бороться, если большинство против него? Силу применять? Арестовывать? Не то время, не та атмосфера, да и вообще такие методы уже не годились. Выхода не было»[187].

Тринадцатое октября – последний день пребывания Хрущева и Микояна в Пицунде. Утром Хрущев накоротке принял Гастона Палевски и, перекусив, собрался покинуть госдачу № 9. По традиции, при прощании сестра-хозяйка поднесла ему букет цветов, а впоследствии утверждала, что настроение у Никиты Сергеевича было перед отъездом «подавленное, он был расстроен». «Обычно всегда он розовый, но тут он еще был розовее, – заявила она. – Он просто был красный».

По свидетельству Сергея Никитича, отлет был запланирован на час дня. В самолете Хрущев с Микояном