Последний кризис капитализма. Идеи современной экономики - Михаил Леонидович Хазин

Именно в этот момент в качестве цели науки появилась концепция описания мира (и даже полного его описания, которая, правда, была на рубеже XIX–XX веков разрушена появлением квантовой механики и теорем Геделя о неполноте), а затем и его выстраивания в интересах человечества (или его «лучшей» части). И фраза Мичурина, которую он произнес уже в ХХ веке: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее – наша задача», является в этом смысле неявным лозунгом классического капитализма. Как и приведенная выше фраза Маркса.

Ну а под развитие науки, которая должна была рождать новые инновации, разумеется, была подготовлена новая философия, философия развития, основанная на идее прогресса. Она и появилась. Если посмотреть на классический исторический материализм в сочетании с политэкономией, то можно вспомнить (о чем я уже писал в начале главы), что смена формаций происходила в тот момент, когда принципиально повышалась производительность труда. И действительно, это верно для смены феодализма капитализмом, и мы выше уже объяснили почему.

Уже смена капитализма на социализм вызывает вопросы. С одной стороны, в результате колоссальной экономии ресурсов за счет отказа от свободной конкуренции производительность повышается. С другой, примат социальных технологий (не должно быть безработных, плата за труд должна быть существенно нивелирована) ведет к падению производительности. Но этот сложный вопрос можно не рассматривать, поскольку в случае Западной Римской империи это утверждение точно реальности не соответствует. И ошибка эта возникла как раз в результате победы концепции прогресса.

Маркс писал свою теорию во второй половине XIX века, когда прошли уже две промышленные революции и на идеях прогресса выросло как минимум три поколения философов, которые думали и писали исключительно в ее рамках. И даже если отвлечься от размышлений на тему того, какую цель преследовали создатели марксизма (есть гипотеза, что это было сделано для разрушения континентальных империй в интересах империи Британской), отказаться от концепции прогресса они никак не могли.

Отметим, что у Адама Смита этой вседовлеющей идеи прогресса, в общем, нет. Да, он восхищен идеями модернизации, но он еще видит вокруг патриархальную деревню, как и Маркс в Германии. Но Маркс переехал в дымную серую Англию, и то философское образование, которое у него уже было, получило серьезное подтверждение в практической реальности. Беда в том, что это же образование и эта же реальность создали для него серьезные проблемы в понимании исторического развития человечества.

Грубо говоря, теория Маркса отлично работала для описания конкретного исторического момента в конкретном регионе. Да, этот регион, воспользовавшись ситуацией, покорил практически весь мир. Но, как мы видим сегодня, ненадолго и, весьма вероятно, с очень тяжкими для себя последствиями. Впрочем, к этой теме мы еще вернемся, главное то, что все попытки описания истории человечества с точки зрения концепции прогресса к успеху не привели, что мы и увидели в начале книги.

Можно привести довольно много примеров. Еще в XVIII веке Китай был крупнейшей экономикой мира, и его поражение в войнах с европейскими странами в XIX веке совершенно не было предопределено. Это хорошо видно на примере Японии, которая, оставаясь абсолютно феодальным государством, смогла сформировать собственную технологическую зону (см. ниже). Это хорошо видно на примере России, которая сумела восстановить свою территориальную целостность после краха 1917 года и даже, более того, сумела адаптировать марксистские догмы в построение мощного индустриального государства.

А вот истории технологических деградаций своих исследователей не получили. Формально связано это с тем, что разрушение воспроизводственных контуров, которые всегда влекут за собой технологическую деградацию, происходили на фоне существования альтернативных контуров, которые активно развивались за счет ресурсов, высвободившихся от разрушенных. Можно вспомнить гигантский технологический рывок США 50–60-х годов – на материалах конфискованных немецких и итальянских патентных бюро (напомним, что именно в Германии создали первый компьютер, там полетели первый реактивный самолет и первый вертолет, там чуть не создали первую атомную бомбу).

Можно вспомнить, что колоссальный рост экономики США в «золотой век» Клинтона в середине 90-х годов (даже бюджет США тогда был бездефицитным) связан с захватом рынков, которые контролировал СССР. Только в авиационной сфере это было 30% мировых рынков! А сколько таких рынков было еще? Их адепты, для которых они были интересны и существенны, были проигравшими, их исследования никто не финансировал и никто ими не интересовался. В результате колоссальный пласт информации просто исчез из исторических исследований.

Именно с такой ситуацией я столкнулся, когда работал в Министерстве экономики. Тогда я задавался вопросом о создании внутренних резервов развития и много раз обращался к разным исследовательским структурам. Но все они достаточно жестко отвечали, что им не интересно изучать «покойников», а нужно изучать Запад вообще и США в частности, потому что развитие – за ними. А опыт «умерших» цивилизаций никому не интересен.

Сегодня мы видим, что ситуация довольно сильно изменилась и у Запада есть серьезные проблемы именно в развитии. Хотя несколько ключевых направлений (типа генной инженерии и IT-сферы с «искусственным интеллектом») у него пока остались. Но уже в сфере массового потребления есть серьезные проблемы, а с индустрией в широком смысле, скажем, в США вообще беда. И вопрос только в одном: начатая перестройка общественного сознания, целью которой является снижение потребления, достигнет успеха еще до краха экономики Запада с разрушением мирового долларового воспроизводственного контура или нет.

Ответ на этот вопрос будет дан в конце книги, но сама по себе его постановка говорит о том, что идея всеобъемлющего прогресса подошла к своему естественному концу. Концепция «30-минутных» городов, с ограничениями в передвижении и потреблении уже закрывает идею прогресса, да и логика массового потребления в ущерб саморазвитию давно поставила эту идею под сомнение. Беда в том, что в методологии экономической науки она по-прежнему является довлеющей и это создает определенные проблемы. В частности, есть серьезные подозрения, что современная «либеральная» экономическая наука не сможет найти адекватное описание текущих проблем и тем более сформулировать, как и куда нужно двигаться для того, чтобы начать посткризисное восстановление.

А без восстановления уже никуда не деться, поскольку вся мировая экономика на сегодня представляет собой единый воспроизводственный контур и его разрушение неминуемо вызовет определенную технологическую деградацию. И вопрос, собственно, в ее масштабе – что, как и где можно будет сохранить. Я, в рамках имеющегося у меня ресурса (Фонда экономических исследований Михаила Хазина и Агентства стратегического прогнозирования «Ковчег») пытаюсь ответить на эти вопросы, но наши возможности, безусловно, очень ограничены.

При этом, как будет видно, хотя мы и используем инструменты