Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

по этой проблематике невелик. Основной особенностью изучения слухов на российском материале является представление о широком распространении слухов как о признаке отсталости, которая преодолевалась по мере модернизации страны. Вследствие этого внимание исследователей сфокусировано на бытовании слухов в «народе»[613]. Ю. Иванов утверждает, что по мере развития средств массовой информации в столицах и промышленных центрах слухи стали играть более локальную роль[614]. Внимание исследователей к слухам и толкам в «народе» обусловлено также особенностью источников: фиксировавшие слухи сначала III отделение, а затем Департамент полиции сосредотачивались именно на толках в «народе», видя в них угрозу спокойствию государства. Слухи в связи с покушениями 1879–1881 годов изучены только на материале толков, бытовавших в «народе»[615]. Между тем чрезвычайные обстоятельства сделали и образованное общество благоприятной средой для распространения всевозможных слухов, которые, в свою очередь, оказывали влияние как на формирование общественного мнения, так и на поведение отдельных людей.

Реконструировать весь спектр слухов, бытовавших в обществе в связи с террористическими актами, чрезвычайно трудно. В данном исследовании источниками для реконструкции послужили, во-первых, дневниковые записи и воспоминания. Во-вторых, пресса. Хотя обычно слухи относят к устной форме коммуникации, в 1879–1881 годах одним из главных распространителей непроверенной информации стала печать. Обращение к статьям «Слухи в связи с событием 1-го марта»[616], «Ложное сообщение»[617] и т. п. дает нам возможность установить, какие слухи читатели могли почерпнуть из газет. В-третьих, мною были использованы дела о распространении ложных слухов. Хотя обвиняемыми по ним в большинстве случаев были рабочие и крестьяне-отходники, каждый раз следствие устанавливало, что толки о покушениях были принесены из столиц. Сложный круговорот слухов включал в себя не только трактиры и лавки, но и, благодаря прислуге, великосветские гостиные. Генерал Н.А. Епанчин в воспоминаниях писал о сплетнях по поводу вел. кн. Константина Николаевича: из «общества людей якобы “культурных”» «россказни переходили через прислугу в низы»[618].

Всплеск тревожных слухов в чрезвычайной ситуации 1879–1881 годов серьезно беспокоил власти. В особенности это касалось распространения недостоверной информации через печать[619]. Варшавский обер-полицмейстер генерал-майор Н.Н. Бутурлин 21 апреля 1881 года писал в Департамент полиции, что источник всех слухов заключается «исключительно в ежедневно передаваемых иностранною, русскою и местною прессами новостях о постоянно новых и непрекра-щающихся дерзких попытках революционеров»[620]. Передаче газетами слухов немало способствовала практика перепечатки сообщений иностранных изданий. Заимствуя заграничные известия, русские журналисты снимали с себя ответственность за их содержание и перед цензурой, и перед читателями. В мае 1881 года директор Департамента государственной полиции В.К. Плеве обратился к исполняющему обязанности начальника Управления по делам печати П.П. Вяземскому с просьбой «внушить» редакторам газет, чтобы они «воздерживались» от перепечатывания из иностранных изданий сведений «о разных вновь обнаруженных обстоятельствах в области исследований государственных преступлений»[621]. Неодобрительно к появлению на страницах газет слухов относились некоторые журналисты, осуждая те издания, что, «гонясь за свежими и пикантными новостями без всякой проверки их источников»[622], способствовали распространению паники. Для большинства изданий сообщение толков и слухов служило способом увеличения продаж, потому редакторы газет не стеснялись публиковать непроверенные известия, а затем давать опровержения.

Власть и представители общества часто видели в появлении слухов, особенно тех, что ходили в «народе», результат усилий «социально-революционной партии». После 1 марта 1881 года Департамент государственной полиции обратил внимание губернаторов на распространение «злодеями» «вредных слухов», в связи с чем начальникам губерний предписывалось «обращать самое тщательное внимание на всякий отдельный слух» и извещать министра внутренних дел как о каждом заслуживающем внимания случае, так и о принятых мерах[623]. В газетах высказывалось мнение о том, что все ложные сообщения есть «измышления злоумышленников, пытающихся посеять панику»[624]. Некоторые журналисты с сожалением констатировали, что публика облегчает «крамоле» задачу, «жадно бросаясь» на любые известия, относящиеся к террору[625].

Нет никаких свидетельств того, что «Народная воля» предпринимала какие-либо усилия для распространения слухов. Напротив, ее члены в воспоминаниях удивлялись толкам, ходившим в обществе[626]. Многочисленные слухи были результатом чрезвычайной ситуации 1879–1881 годов: их провоцировали недостаток информации о происходящем, а также чрезвычайная важность событий. В условиях «информационного голода» слухи позволяли каким-то образом ориентироваться в сложившейся ситуации, превращаясь, несмотря на попытки правительства противодействовать их распространению[627], в важнейший источник информации.

В течение 1879–1881 годов степень интенсивности слухов о терроре была различной. Каждое покушение приводило к их всплеску, а потом постепенному затиханию, переключению внимания общества на другие события — до нового покушения. Можно выделить два временных отрезка, когда слухи были максимально интенсивны: с 5 по 20 февраля 1880 года, когда после взрыва в Зимнем дворце ожидались какие-то события во время празднования двадцатипятилетия царствования Александра II, и в марте-апреле 1881 года. Толки и слухи в связи с террористическими актами можно условно разделить на несколько групп: слухи о готовящихся или даже уже состоявшихся новых покушениях, слухи, содержащие вымышленные подробности о покушениях 19 ноября 1879 года, 5 февраля 1880 года, 1 марта 1881 года; известия о народных волнениях; слухи о «социально-революционной партии», ее деятелях, а также об арестах террористов (об этом заговорили чаще в марте 1881 года). В отдельную категорию можно отнести толки, имевшие мистическую окраску: сообщения о предсказаниях, пророчествах, необыкновенных явлениях, связанных с покушениями на императора.

Наиболее интенсивными, многочисленными и разнообразными были слухи о готовящихся новых покушениях. На распространение именно этого вида слухов, как представляется, повлияли два обстоятельства: во-первых, переход народовольцев к использованию взрывчатых веществ создавал угрозу жизни случайных людей; во-вторых, менее определенным, но также осязаемым был страх перед возможными последствиями цареубийства — волнениями, восстаниями, даже революцией. Таким образом, покушения создавали обстановку, в которой каждый беспокоился за свою жизнь и социальное благополучие.

Выстрел А.К. Соловьева и в особенности взрыв 19 ноября 1879 года привели к убеждению, что новое покушение на императора неизбежно, тем более что сами народовольцы в прокламации заявляли, что они не обескуражены неудачей под Москвой[628]. В середине декабря 1879 года в Брест-Литовске появился слух о том, что 4 декабря террористы осуществили новое покушение: злоумышленники убили стоявшего возле дворца часового и заменили его своим человеком, когда же император проходил мимо, «часовой выстрелил три раза, но не попал в Его Величество и, чтоб не быть схваченным, заколол себя кинжалом»[629]. Этот слух по содержанию своему являлся скорее наследием донародовольческого периода революционной борьбы: как место действия, так и способ (огнестрельное оружие) отсылают к покушению А.К. Соловьева, а не к произошедшему незадолго до