Нашим друзьям - Невидимый комитет

перед нами, звучит так: каким образом совокупность сил, погружённых в ситуацию, может приобрести мировое влияние? Каким образом совокупность коммун может образовать историческую партию? Иными словами, на определённом этапе нам нужно было отказаться от ритуальных протестов против саммитов со всеми этими профессиональными активистами, наводящими тоску puppetmasters[72], предсказуемыми массовыми беспорядками, бесконечными лозунгами и отсутствием смысла, чтобы почувствовать связь с теми территориями, на которых мы живём; нам нужно было избавиться от глобальной абстракции. Но как теперь избавиться от тяги к местному?

Традиционно революционеры полагают, что их партия сможет объединиться, обозначив общего врага. Это их неизлечимый диалектический недуг. «Диалектическая логика, – говорил Фуко, – это такая логика, которая сводит противоречащие термины к однородному элементу. Эту диалектическую логику я предлагаю заменить тем, что я бы назвал логикой стратегии. А логика стратегии не сводит противоречащие термины к однородному элементу, обещающему их разрешение в единстве. Она призвана установить, какие связи между разрозненными терминами возможны, а какие остаются несвязанными. Логика стратегии – это логика соединения разнородного, а не логика гомогенизации противоречивого»83.

Никогда никакая действенная связь между коммунами, между разнородными силами – силами в ситуации – не установится через выявление общего врага. Если до сих пор, после сорока лет борьбы, активисты так и не смогли чётко понять, кто их враг: отчуждение, эксплуатация, капитализм, сексизм, расизм, цивилизация или же вообще всё существование целиком, то это значит, что неверно поставлен вопрос, что этот вопрос в принципе не имеет смысла. Врага нельзя так просто обозначить, оторвавшись от всех наших установок и переместившись невесть в какое политическое или философское измерение. После такого разрыва все кошки серы, реальность окутана дымкой неизвестности, которую мы сами же и нагнали: всё кажется враждебным, холодным, безучастным. Активист может ополчиться против чего угодно, но так или иначе он сражается с некоей формой пустоты, своей собственной пустоты – с бессилием и ветряными мельницами. Для того, кто отталкивается от окружающего пространства, – от среды общения, от местности, в которой он живёт, от предприятия, на котором работает, – линия фронта намечается сама, опытным путём, при непосредственном контакте. Кто батрачит на сволочей? Кто не хочет пачкать руки? Кто рискует ради того, во что верит? До какой грани готов дойти противник? Перед чем он пойдёт на попятную? На что он опирается? Не какое-нибудь одностороннее решение, а сам опыт даёт нам ответ на эти вопросы – в каждой отдельной ситуации, при каждой отдельной встрече. Здесь враг уже не та эктоплазма, которую можно материализовать, просто обозначив её. Враг – это нечто данное, навязанное каждому человеку, не отстранившемуся от того, кто он и где он, в попытке перенестись (из подобного отчуждения) в абстрактное пространство политики – в настоящую пустыню. Да и даётся враг лишь тем, кому ещё хватает жизненной силы, чтобы инстинктивно не избегать столкновений.

Каждая провозглашённая коммуна порождает вокруг себя новую географию, а иногда даже формирует её на расстоянии. Там, где раньше простиралась лишь однообразная территория, равнина, где всё было взаимозаменяемо и неразличимо, где царила серость и равнозначность, коммуна выстраивает горную цепь, внушительный рельеф с ущельями, вершинами, ошеломляющими переходами между друзьями и неприступными обрывами между врагами. Всё уже не так просто, а если и просто, то по-другому. Любая коммуна создаёт политическую территорию, которая разрастается в длину и в ширину. И именно этим движением она прокладывает пути, ведущие к другим коммунам, сплетает нити и связи, образующие нашу партию. Наша сила зарождается не в процессе выявления врага, а в стремлении вписать одних в географию других.

Всех нас оставило сиротами то время, когда мир был ошибочно поделён на сообщников и друзей капиталистического блока. Когда советская подделка разбилась вдребезги, исчезла и вся понятная нам координатная сетка. Ни одна идеология не позволяет издали отличить друга от врага, как бы отчаянно некоторые ни пытались восстановить обнадёживающую систему отсчёта, в которой Иран, Китай, Венесуэла или Башар аль-Асад выступают героями борьбы с империализмом. Кто может отсюда разглядеть суть восстания в Ливии? Кто может отделить на захваченной площади Таксим отголоски кемализма от стремления к новому миру? А Майдан? Как насчёт Майдана? Нужно пойти и посмотреть. Нужно встретиться. И распознать среди множества движений дружественные общины, потенциальных союзников, необходимые конфликты, руководствуясь логикой стратегии, а не диалектики.

«С самого начала, – написал более сорока лет назад наш соратник Делёз, – мы должны занимать более центристскую позицию, чем сами центристы. Очевидно, что революционная машина не может ограничиться местными и точечными схватками: она гиперцентрализована и побуждаема гипержеланием, а потому ей нужно быть всем сразу. Следовательно, проблема заключается в природе унификации, которая должна происходить трансверсально, через многообразие, а не вертикально, не так, чтобы подавить это многообразие, свойственное желанию»84. Как только между нами формируются взаимосвязи, то эта разрозненность, эта расколотая картография перестаёт быть слабым местом нашей партии и даже, наоборот, позоволяет нам сбить прицел противника. Как говорил один из наших каирских друзей летом 2010 года: «Мне кажется, что до сих пор положение в Египте спасало только то, что у этой революции нет лидера. Вот что, видимо, больше всего ставит в тупик полицию, Государство и правительство. Некому отрубить голову, чтобы всё прекратилось. Как вирус постоянно мутирует для самосохранения, так и мы сохраняли эту народную организацию: лишённую какой-либо иерархии, совершенно горизонтальную, органическую, рассеянную». Структура, не имеющая ничего общего с Государством, с организацией, может быть только рассредоточенной и фрагментарной, и из этой россыпи она черпает энергию для расширения. Мы же должны создать условия для встречи, коммуникации, понимания и сговора между местными образованиями. Революционер отчасти взял на себя роль переводчика. У мятежа нет своего эсперанто. И не повстанцы должны учить язык анархистов, а анархисты должны стать полиглотами.

3. Следующая трудность, возникшая перед нами, состоит вот в чём: как сформировать силу, которая бы не была организацией? Уже целый век ведутся споры о «стихийности или организации», и должно быть, здесь тоже неверно поставлен вопрос, поскольку до сих пор обоснованного ответа найти не удалось. Эта мнимая проблематика опирается на слепоту, неспособность увидеть организационные формы, подспудно присутствующие во всём, что называется «стихийным». Любая жизнь, а тем более любая коллективная жизнь, сама распространяет типы существования, манеру речи, способы производства, разновидности любви, методы борьбы, то есть закономерности, привычки, язык – в общем, формы. Дело лишь в том, что мы научились не замечать форму всего живого. Форма для нас – это изваяние, структура или скелет, но уж никак не существо, которое движется, ест, танцует, поёт и бунтует. Истинные формы неотделимы от