Нашим друзьям - Невидимый комитет

жизни, и прочувствовать их можно только в движении. Один из наших египетских товарищей рассказывал: «Никогда в Каире не было столько жизни, как во время первого восстания на площади Тахрир. Поскольку всё разом вышло из строя, каждый ухаживал за тем, что его окружало. Люди выносили мусор, сами подметали тротуары и кое-где даже перекрашивали их, рисовали на стенах фрески, заботились друг о друге. Даже движение на дорогах чудесным образом превратилось в свободный поток, как только с улиц исчезли регулировщики. Неожиданно мы осознали, что у нас всё это время отнимали право на самые простые действия, благодаря которым город принадлежит нам, а мы – ему. На площадь Тахрир приходили люди и совершенно естественно искали, чем помочь: они шли на кухню, переносили на носилках раненых, рисовали плакаты, мастерили щиты и пращи, общались, сочиняли песни. Мы обнаружили, что государственная организация была на самом деле полной дезорганизацией, потому что она не признавала человеческую способность к самоорганизации. На площади Тахрир никто не отдавал приказов. Очевидно, что если бы кому-нибудь пришло в голову всех организовать, то немедленно воцарился бы хаос». Мы все хорошо помним знаменитое письмо Курбе времён Коммуны: «Париж – настоящий рай: ни полиции, ни глупостей, ни поборов, ни грызни. Париж катится сам, как по рельсам, всегда бы было так! Словом, полный восторг»85. Подобные восторженные рассказы очевидцев – постоянная величина в Истории, начиная с коллективизаций в Арагоне в 1936 году и заканчивая захватами площадей в последние годы: война всех против всех – это не то, что происходит, когда Государства нет, а то, что Государство искусно организует, пока оно есть.

Тем не менее если мы признаём формы, которые стихийно порождает жизнь, это ни в коем случае не значит, что мы можем поддерживать эти формы, расширять их и вносить надлежащие изменения, полагаясь на стихийность. Наоборот, такие действия требуют неусыпного внимания и жёсткой дисциплины. Но это не то оперативное, кибернетическое, сиюминутное внимание, свойственное всем активистам и менеджерам первого звена, которые боготворят систему, подвижность, feed-back[73] и горизонтальность и которые руководят всем снаружи, не вникая. Это не та внешняя, околовоенная дисциплина старых организаций, выросших из рабочих движений и превратившихся, кстати, почти всюду в придаток Государства. Внимание и дисциплина, которые мы имеем в виду, направлены на движущую силу, на её состояние и на её укрепление. Они отслеживают признаки того, что может ей навредить, они предвидят то, что её увеличивает. Они никогда не путают невмешательство с наплевательством – бичом всех коммун. Они смотрят за тем, чтобы мы всё не перемешали, собираясь всем поделиться. Они вовсе не привилегия избранных, а всеобщее право на инициативу. Они представляют собой одновременно условие и предмет настоящего совместного пользования, а также залог его соразмерности. Они – наш оплот в борьбе против тирании неформального подхода. Они – сама материя нашей партии. Сорок лет неолиберальной контрреволюции вычеркнули из нашей памяти в первую очередь эту связь между дисциплиной и радостью. И теперь мы её вновь для себя открываем: истинная дисциплина ориентирована не на внешние атрибуты организации, а на укрепление внутренней силы.

4. Волюнтаризм, точно врождённый недуг, терзает революционную традицию. Жить ради завтрашнего дня, шагать к победе – вот один из немногих способов пережить нескрываемый ужас настоящего. Другой способ, причём худший и банальнейший, – это цинизм. Однако в такие времена революционерам скорее бы следовало терпеливо укреплять свою силу. Этот вопрос долго отодвигала на второй план уже изжившая себя тема захвата власти, и теперь необходимость его решения застала нас врасплох. Отыщется немало бюрократов, точно знающих, как использовать силу нашего движения, а вернее, как сделать из неё средство – средство, которое с нами покончит. Но о силе как таковой мы задумываться не привыкли. Мы смутно представляем себе её существование, мы чувствуем её колебания, но обращаемся мы с ней так же небрежно, как и со всем «экзистенциальным». Наша относительная безграмотность в этой области сродни прогнившей начинке радикальных кругов: каждая мелкая инициативная группка, воюющая со свойственной ей патетикой за крупицы политического рынка, наивно полагает, что ей удастся укрепить свои позиции, если она ослабит соперников, осыпав их клеветой. Это ошибка. Мы становимся сильнее тогда, когда сражаемся с врагом, а не когда унижаем его. Людоед и тот ведёт себя достойней: он пожирает своего врага, а следовательно, он уважает его настолько, что хочет насытиться его силой.

Поскольку в данный момент мы не можем опираться на революционную традицию, нам стóит обратиться к сравнительной мифологии. Известно, что Дюмезиль, изучая индоевропейскую мифологию, пришёл к своей знаменитой трифункциональной теории: «За фигурами священников, воинов и производителей стоят иерархические “функции” магического и юридического господства, физической и в основе своей военной силы, умиротворённого и плодовитого изобилия»86. Оставим в стороне иерархию «функций» и поговорим лучше об измерениях. Скажем так: у каждой силы есть три измерения – дух, мощность и богатство. Укрепляться она может лишь при условии, что сохранит все три измерения вместе. Революционное движение как историческая движущая сила включает в себя духовную составляющую (которая может принимать любую форму: теоретическую, литературную, художественную или метафизическую), боеспособность (которая может выражаться в нападении или в самозащите) и изобилие материальных средств и территорий. Эти три измерения по-разному соединяются во времени и в пространстве, каждый раз порождая единственные в своём роде формы, мечты, силы и истории. Но каждый раз, когда одно из измерений теряет связь с остальными и отделяется, движение приходит в упадок. Оно перерастает в вооружённый отряд, в секту теоретиков или в альтернативную организацию. Красные бригады, ситуационисты, ночные клубы, то есть, простите, «общественные центры» Неповинующихся87 – всё это стандартный алгоритм революционного провала. Чтобы укрепить силу воздействия, каждое революционное движение должно продвигаться равномерно во всех областях. Сидеть на привязи у наступательной стратегии значит в конечном итоге остаться без разумных идей и опошлить изобилие средств. Прекратить теоретическое движение значит подставить себя под удар капитализма и потерять способность воспринимать жизнь на наших территориях. Перестать строить миры своими руками значит обречь себя на призрачное существование.

«Что такое счастье? Чувство, что сила крепнет, что препятствие преодолевается», – писал один друг.

Стать революционером значит уготовить себе сложное, но незамедлительное счастье.

Хотели бы мы высказаться кратко. Обойтись без генеалогий, этимологий и цитат. Чтобы хватило одного стиха, одной песни.

Хотели бы мы, чтобы можно было просто написать на стене слово «революция», и тотчас же вся улица занялась бы пламенем.

Но пришлось распутывать клубок настоящего, время от времени сводя счёты с тысячелетней ложью.

Пришлось сделать попытку переварить семь лет исторических