Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

И наконец, самый главный вопрос, в который вцепилась защита: почему О’Нил выстрелил в жену, а не в самого Янсена? Мими Янсен была одной из красивейших женщин, которых Т. Перкинс и все остальные когда-либо видели. Зачем О’Нилу убивать эту потрясающую женщину, когда он мог без труда застрелить самого сенатора?

Конечно, логика безумцев иррациональна, а такой неудачник, как О’Нил, вероятно, никогда не знавший женской ласки, мог затаить скрытую злобу на недосягаемых красавиц. Возможно, эта обида затмила всё в его больной душе. И всё же то, что пуля досталась ей, казалось странным. Ведь вся версия обвинения строилась на том, что Кёртис внушил О’Нилу мысль об убийстве сенатора, которого сам Кёртис люто ненавидел. Зачем тогда стрелять в сторону на таком близком расстоянии? Неужели О’Нил просто промахнулся, целясь в мужа, а попал в жену?

Т. Перкинс покачал головой. Хорошее слово — «промах». Невинное, но за ним скрывалась страшная правда.

Он перевел взгляд на экран, прокрутил список файлов на ноутбуке и в третий раз за ночь открыл папку с видеозаписями. Там было пять трехминутных файлов с камер наблюдения в коридоре и два видеоролика от «Эн-би-си-4» на две и десять минут соответственно. На первых трех записях сонный О’Нил нетерпеливо переминался с ноги на ногу у картины рядом с застывшим как статуя агентом Секретной службы в сером костюме. Маленький невзрачный человечек вел себя совершенно естественно: ковырял в носу, почесывал в паху, доставал носовой платок, сморкался и снова застывал в ожидании. Разглядеть, прячет ли он где-то под одеждой пистолет, было невозможно.

На четвертом файле был запечатлен самый ключевой момент: гости входят в зал, останавливаются у картины, Бад Кёртис переговаривается с Мими Янсен и отходит, а затем начинается стрельба и всеобщая паника.

Он внимательно вглядывался в каждое лицо на записи: Бугатти, президент, телохранители в черном и сером, гости, будущая первая леди, будущий министр юстиции, Сандерленд и Уэсли. Сразу после выстрела в кадре замелькало оружие — в руках О’Нила и охраны. По движениям О’Нила было видно, какую боль причинила ему пуля. Его застрелили хладнокровно и быстро. Но как стрелявший агент умудрился мгновенно сориентироваться в этой толпе и точно уложить О’Нила — понять было трудно. Если только он не знал заранее, в кого и когда придется стрелять!

Т. Перкинс задумчиво покачал головой. Окажись он на месте того агента, он бы точно замешкался. Как можно было стрелять без колебаний в такой плотной толпе? Люди в панике бросились в стороны, на крошечном пятачке сгрудились десятки высокопоставленных чинов.

Он прикурил новую сигарету и еще раз запустил четвертый файл. Ракурс камеры был крайне неудобным, а сама запись — слишком зернистой, чтобы сделать какие-то однозначные выводы. Гости стояли стеной. К сожалению, разглядеть, толкнул ли кто-то О’Нила в момент выстрела (что могло бы объяснить промах), было невозможно.

Он открыл пятый файл, на котором была запечатлена комната в тот момент, когда в нее вбежал Бад Кёртис. На записи было видно, как он застыл в дверях, пока перепуганные гости метались по полу, пытаясь выбраться наружу. В руках у Кёртиса не было никакого стакана с водой, он лишь сделал короткий жест рукой, а затем схватился за голову. Судя по развороту его плеч, он как раз в этот момент увидел Янсена, склонившегося над телом жены. Лица Кёртиса из-за ракурса сверху видно не было, но его поза красноречиво свидетельствовала о глубоком шоке. На полу лежали раненые отрикошетившими пулями люди, агенты охраны пытались навести порядок, а кто-то истошно кричал в микрофон на рукаве, вызывая подмогу.

Всё это было безумно интересно, но в конечном счете ровным счетом ничего не доказывало.

Он закрыл пятый файл и открыл шестой. Это был прямой эфир «Эн-би-си-4»: сначала в кадре развевались флаги в коридоре, а затем камера задрожала и заскользила по головам гостей. На долю секунды мелькнул красный рукав О’Нила, дергающий за шнур гобелена, после чего покрывало упало. Оператор навел фокус на картину и медленно повел объектив вдоль холста, словно пытаясь передать зрителям свое недоумение по поводу бездарности сего творения. Затем камера опустилась на лицо Мими Янсен, сделавшей шаг вперед. На мгновение показалось, что она едва сдерживает смех, но женщина быстро справилась с эмоциями, плотно сжав губы и часто моргая. Она едва заметно кивнула, скользнув взглядом по холсту, и снова чуть не прыснула. Т. невольно поймал себя на том, что повторяет ее мимику — удержаться было невозможно. Затем камера слегка отъехала назад: оператор явно пытался поймать лицо самого Янсена, чтобы запечатлеть его реакцию, но толпа была слишком плотной.

И именно в этот момент раздался крик — тот самый возглас О’Нила, о котором столько спорили. Голос был тонким и слабым, но из-за гула голосов гостей разобрать слова было невозможно, сколько бы Т. ни перематывал запись назад. Зато крики перепуганных гостей и истеричные команды охраны в следующую секунду после выстрела прозвучали отчетливо — толпа мгновенно хлынула назад, сбив оператора с ног. Камера кувыркнулась, на секунду в кадре замелькали смазанные силуэты, а затем объектив с силой приложился о пол и замер. Удивительно, как техника вообще уцелела после такого удара.

На этом запись обрывалась.

Он на мгновение задумался, пытаясь свести воедино все детали, но время было позднее, голова гудела от усталости, так что соображалось с трудом.

Т. Перкинс поднялся, швырнул еще пару дротиков в мишень, снова сел, сладко потянулся и открыл последний видеофайл.

«Невышедшие в эфир материалы. Оператор Марвин Гальегос, Эн-би-си-4», — гласила надпись крупными буквами. Это были десять минут хаотичных, смазанных кадров с упавшей на бок камеры.

Что ж, посмотреть их определенно стоило.

Он проснулся через несколько часов от телефонного звонка, способного поднять мертвого из могилы.

Он схватил трубку с тем же чувством омерзения, с каким берут в руки оторванную конечность на месте происшествия.

— Алло, — прохрипел он, пытаясь придать голосу бодрости. Часы показывали субботу, 28 марта, 05:27. Черт побери, прерывать его сладкий сон уже становилось дурной привычкой.

Он протер глаза. На экране ноутбука перед ним по-прежнему светился застывший кадр с последней видеозаписи Марвина Гальегоса. Ракурс был таким, какой ни один уважающий себя оператор не выбрал бы добровольно. В материалах дела значилось, что Гальегос был ранен и выронил камеру, так что на записи была видна лишь безумная мешанина из ног, ботинок и