Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

Поэтому, когда социалисты, коммунисты и прогрессисты объединили свои силы с либерально-консервативными высшими классами, чтобы попытаться остановить продвижение Перона в 1945 году, вызванный этим разрыв прошел глубоко. Для рабочих, чтобы кто-то был на их стороне, уже недостаточно было просто говорить о социальных правах, рабочем классе или социализме. С их точки зрения, это могло быть просто дискурсом, поскольку на самом деле те, кто на словах поддерживал эти идеи, часто в итоге присоединялись к самым богатым, делая жесты презрения в адрес «необразованной» толпы.

По этой причине перонистское движение разработало свой собственный альтернативный код для обозначения того, кто на какой стороне. Наряду с конкретными предложениями политиков важным стало использование определенного словаря, ряда символов и, прежде всего, особой эстетики. Тех, кто был на «стороне народа», можно было узнать в первую очередь по поддержке перонизма, использованию партийных эмблем, постоянному упоминанию Эвиты и Перона, а также простому и спорному, эмоциональному и иногда безвкусному стилю, который имели тенденцию демонстрировать сторонники нового движения. Перониста можно было узнать, прежде всего, по отсутствию беспокойства о том, как он выглядит или общается с народом. В глазах масс эстетика перонизма и то, как человек выглядел на публике, стали столь же или даже более важным способом идентификации союзников и врагов, чем традиционное различие левых и правых. Те, кто принимал эту эстетику, говорили, что так они признавали существование народа и показывали свою готовность быть на его стороне, даже рискуя быть воспринятыми антиперонистами как negros. И этого было немало.

Антиперонисты также уделяли пристальное внимание эстетическим соображениям. Наряду с лозунгами и правительственными предложениями те, кто культивировал аккуратный, строгий и изысканный стиль речи и одежды, кто старался поддерживать образованный и рациональный (а не эмоциональный) образ и кто избегал встреч с лидерами-популистами, косвенно говорили, что у них мало общего с простыми людьми и что они придерживаются ценностей «респектабельной» половины нации. Быть элегантно одетым, тихим и «хорошо воспитанным» в сценарии, который также включал народную политику, было заявлением принципа: тонкий способ отказать им в признании. В аргентинской политике доминировал своего рода закодированный язык, полный подсказок и символов, занимающих пространство того, что не сказано прямо.

Этот взгляд на перонистов как на не просто политическую группу, с которой можно не соглашаться, а как на остаточное присутствие, встроенное в нацию, нечто чуждое, зловещее и морально и эстетически предосудительное, с самого начала подпитывал фантазии об уничтожении. Нет сомнений, что цикл государственного насилия, начавшийся в 1955 году с бомбардировки площади Мая, был обусловлен сочетанием тревоги и раздражения, вызванных необходимостью делить национальное пространство с нежелательной половиной, которая не должна там находиться, с этими cabecitas negras, которые пришли неизвестно откуда и были источником отсталости и иррациональности. Могло ли это невероятно жестокое событие произойти, если бы население, подвергшееся бомбардировке, не считалось низшим и не являющимся законной частью «нас»?

Неприятие, которое перонизм и перонисты вызвали среди широких слоев населения, помогло оправдать их 18-летний запрет. Но его также использовали для получения поддержки мер правительства, которые стремились отменить некоторые из мер, реализованных при Пероне, или даже те, которые были приняты еще в 1930-х годах, когда государство начало вмешиваться в экономику. Последовательные попытки дерегулировать рынки, контролировать профсоюзную жизнь и изменить трудовое законодательство оправдывались необходимостью разрушить наследие перонистов. Таким образом, антиперонизм часто скатывался к более общей антинародной позиции.

Как две стороны одной медали, если существование перонизма оправдывало более широкие антинародные настроения, то вспышки и насилие антиперонизма помогали перонистам. С 1955 года и по сей день перонизм возродился и выжил не столько из-за внутренней привлекательности своих идей – которые, по сути, весьма изменчивы, – сколько потому, что он стал символом, позволяющим людям объединяться для сопротивления той политике, которую продвигает антиперонистский блок, находясь у власти. Это символ, который, в свою очередь, антиперонисты используют для поиска поддержки в свою пользу, как будто это игра, в которой всегда выгодно идентифицировать себя с врагами наших врагов.

Никогда это не было более очевидным, чем в интенсивной реперонизации, которая наблюдалась последние несколько лет. Сегодня голоса, продвигающие ортодоксальную экономическую политику, унижают целую страну, которую зовут «Перонией». В ней не только живут перонисты, но и существуют трудовые права, профсоюзы, пособия по безработице, всеобщее пособие на ребенка, занятость в государственном секторе, бесплатное образование, инвестиции в культуру и пенсионная система с выплатой из текущих доходов. Все это, по мнению антиперонистов, якобы препятствия на пути прогресса, которые необходимо устранить. Противники перонизма также непреднамеренно предлагают тем, кто рассматривает эти вещи не как барьеры, а как необходимые элементы для желанной страны, идентифицировать себя с перонизмом.

С 1945 года перонизм и антиперонизм сформировали собственную политическую систему. Их действия и искаженные ви́дения настоящего и прошлого, которые каждый из них выдвигает, подпитывают друг друга, поскольку совершенно очевидно, что все беды страны вызваны «70 годами перонизма», согласно недавно популяризированному подсчету (как будто перонисты всегда проводили одну и ту же политику, а половину этого времени страной не управляли военные и другие партии). Если бы для того, чтобы быть процветающей страной, было достаточно иметь экспортное богатство, в основном европейское население, прочные институты и свободу от перонизма, то Уругвай должен бы иметь гораздо более сильную экономику, чем сейчас, а не такой же ВВП на душу населения, как в Аргентине.

Нет сомнений, что у перонистских правительств было много недостатков. Но их нельзя рассматривать как единственную причину проблем страны. Аналогично, чтобы считать антиперонизм – как это делают многие его противники – единственной и вечной силой, которая вела страну в антинародном направлении, нужно забыть не один эпизод из истории самой Перонистской партии, например родригасо или десять лет неолиберализма Менема, которые привели к самому страшному кризису в новейшей истории. Более внимательное прочтение трудностей Аргентины – например, то, которое пытается сделать эта книга, – должно выйти за рамки этой антиномии.

Великий историк, покойный Тулио Гальперин Донги, выдвинул идею, что вторая половина XX века была «долгой агонией перонистской Аргентины». По его мнению, Перон создал для страны модель, которая была экономически невыгодной, но имела настолько мощные социальные основы, что потребовались десятилетия, чтобы она окончательно рухнула. Его тезис, безусловно, наводит на размышления. Однако, используя тот же аргумент, можно предложить альтернативную интерпретацию: с 1890 года мы являемся свидетелями долгой агонии либеральной Аргентины, потому что есть много причин подозревать, что созданная в то время модель была столь же нежизнеспособной, которая с тех пор медленно разрушается.