Прусская нить - Денис Нивакшонов

— Ну что, господин лейтенант, ещё не отправился к праотцам? — спросил он, садясь на перевёрнутый ящик из-под патронов.

— Пока дышу, — хрипло улыбнулся Николаус.

— И нога на месте. Не верил, честно. Думал, цирюльник тебя уже на дрова распилил. — Фриц помолчал, разглядывая перевязанное бедро. — Держись. Раз уж мы за тебя тут колдунство с мылом и шнапсом устраивали, будь добр, оправдай наши труды. Да и Йохану без тебя скучно — некому мои тупые шутки терпеть.

Последующие дни и недели слились в одно сплошное, мучительное существование на грани сознания. Лихорадка, озноб, жар, сменявшие друг друга. Дикие боли, которые даже опиум мог лишь притупить. Врач, он же цирюльник, ежедневно менял повязки, каждый раз качая головой и бормоча что-то о «упрямстве, ведущем на кладбище». Но гангрена, чудом, не приходила. Рана воспалилась, нагноилась, от неё шёл отвратительный сладковатый запах, но плоть оставалась живой — красной, отёчной, страшной, но живой. Организм Николауса, закалённый годами тягот и лишений, вёл свою, тихую и отчаянную войну за каждый сантиметр плоти.

В один из дней, когда боль немного утихла, а сознание прояснилось, к нему пришёл капитан фон Борн. Командир выглядел ещё более разбитым и постаревшим, но в его глазах светилась редкая искра уважения.

— Гептинг. Рад, что вы живы. Ваша батарея прикрыла отход батальона. В списках представленных к знаку отличия «Заслуженному воину» ваша фамилия есть. Думаю, утвердят. И, что важнее, как только встанете — вас ждёт производство в капитаны

— Встану ли, господин капитан? — спросил Николаус прямо, глядя на забинтованную ногу.

Капитан помолчал.

— Хромота останется. Служба в строю — закончена. Но артиллерии нужны инструкторы, интенданты, командиры мастерских. Опыт ваш бесценен. Выздоравливайте. Пруссия ещё не погибла, а такие, как вы, ей нужны даже на костылях.

Когда капитан ушёл, Николаус лежал, глядя в потолок, сколоченный из грубых досок. «Служба в строю закончена». Эти слова должны были звучать как приговор. Но для него они прозвучали как… освобождение. Страшное, оплаченное кровью и болью, но освобождение. Он больше не будет вести людей под картечь. Не будет отдавать приказы, которые могут оказаться последними. Он заплатил свою цену. Дорого. Очень дорого. Но теперь у него был шанс. Шанс дожить. Дожить до того дня, когда он снова, пусть и хромая, подойдёт к своей яблоне и положит на её кору руку. Это был слабый, дрожащий огонёк в кромешной тьме его нынешнего существования. Но он был. И Николаус Гептинг цеплялся за него всеми силами своей измученной, но не сломленной души. Война отняла у него многое. Но право ходить к своему дереву — она у него ещё не отняла. И он собирался это право отстоять.

Глава 70. Госпитальные размышления

Николаус перебирал слова капитана, как солдат перед смотром чистит амуницию. Инструктор. Интендант. Командир мастерских. Артиллерия — ремесло, система, машина. Она не терпела пустоты. Выбывшего бойца заменяли новобранцем, погибшего офицера — следующим по списку. Но знания, опыт, понимание металла, пороха и баллистики — это было иным капиталом. Его можно было передавать, как мастер передаёт секреты ремесла подмастерью. Даже с хромотой. Даже будучи прикованным к чертежному столу или к верстаку в арсенале.

Он медленно повернул голову, разглядывая своё убежище. Помещение бывшей конюшни, приспособленное под лазарет. Длинное, низкое, с земляным полом, посыпанным для впитывания влаги и крови смесью песка и опилок. Запах стоял плотный, многослойный: в нём угадывались тошнотворная нота гниющей плоти, резкий дух уксуса и можжевельника, которыми пытались бороться с миазмами, кислый запах немытых тел и прелой соломы из тюфяков. По обеим сторонам центрального прохода стояли в два ряда такие же, как у него, деревянные лежанки. На них — тени людей. Одни лежали неподвижно, уставившись в пустоту; другие стонали, ворочались в полудрёме; третьи, с относительно лёгкими ранениями, играли в кости на одеяле, приглушённо перебрасываясь односложными фразами.

Рядом, на соседней койке, умирал молодой драгун. У него была оторвана кисть, и хотя цирюльник-хирург вовремя наложил жгут и прижёг культю калёным железом, заражение всё равно проникло в тело. Теперь у драгуна горели щёки, глаза блестели лихорадочным блеском, и он бормотал что-то о коне по кличке Молния и о девушке из родной деревни. Санитар, угрюмый инвалид прошлой кампании с пустым рукавом, подходил к нему время от времени, чтобы смочить губы водой, но было ясно — часы юноши сочтены. Николаус наблюдал за этой тихой агонией, и в нём не было страха, лишь холодное, аналитическое понимание. Он выиграл свою лотерею. Инородное тело извлекли, требование о чистоте было — чудом — исполнено. Драгун проиграл. Война сводила счёты вот так, без пафоса, в грязном полумраке конюшни, под аккомпанемент чужого храпа.

Мысль вернулась к ноге. Боль была теперь постоянным фоном, глухим звоном, в который временами врывались острые, режущие ноты при неловком движении. Он осторожно приподнял голову, чтобы взглянуть на бедро. Ногу, от колена до паха, туго бинтовали грубыми полосами холста, пропитанными чем-то желтоватым. Сверху, поверх бинта, лежал толстый слой ваты, закреплённый булавками. Конструкция была громоздкой, неудобной, но она удерживала тепло и, казалось, сковывала рану, не давая ей разрываться при каждом вздохе. Из-под ваты сочилось сукровичное пятно, уже тёмное, почти коричневое. Это был хороший знак — не свежая алая кровь, а жидкость, означавшая, что тело затягивало повреждения.

Николаус вспомнил лицо врача, его равнодушные, усталые глаза, когда тот за два талера согласился вымыть руки с мылом. «От гангрены не откупитесь». Но, возможно, откупился. Цена — два талера и невыносимая, белая боль, когда шнапс лился на открытую плоть. Он бы заплатил вдвое. Втрое. Всё своё офицерскоё жалование за последний месяц. Потому что в тот момент, среди хаоса и грязи, это было единственное действие, имевшее смысл из его старого, забытого мира. Осколок знания, уцелевший при переносе через время, как уцелела в памяти мелодия колыбельной на смешанном языке. Эмпирическое правило: чистота спасает. Не имея теории, он нащупал практику.

Дверь скрипнула, впуская полосу тусклого света и фигуру в мундире. Это был Йохан. Его огромная, квадратная фигура казалась неловкой в этом пространстве, полном страданий. Он нёс в руках небольшой горшок, обёрнутый тряпицей, и буханку чёрного хлеба.

— Жив ещё? — спросил великан, опускаясь на табурет у койки. Его голос, обычно громовой, сейчас был приглушён до хриплого шёпота.

— Пока что, — тихо ответил Николаус. Говорить всё ещё было больно, горло