Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Приподнимает голову и видит, что напротив, в коридоре, сидят двое в милицейской форме. Пробует пошевелиться, не тут-то было, руки нарастяжку пристёгнуты наручниками к железной станине. Кружится голова, нестерпимо хочется пить, но никто не спешит на помощь… Наконец приходит осознание, что случилось, и… опять провал. Приходит в себя утром. Видит, охранники восседают на стульях по-прежнему на своих местах. Опять пробует шевельнуться, и опять стальные браслеты сдавливают запястья. Тело ноет, очень трудно дышать. Лежащий на угловой койке мужчина, подзывает одного из моих сторожей:

– Освободи ему руку.

– Не положено, – следует ответ и омоновец выходит в коридор.

Ах, если бы можно хоть маленько сместиться сначала на один бок, потом на другой… Лежачий больной на угловой койке разозлился не на шутку:

– Да подойдите кто-нибудь, мать вашу так!

Нехотя в палату заходит охранник.

– Отстегни собачник, – кипятится мужчина. – Освободи хоть одну руку, ему легче будет. Куда он отсюда убежит, видишь, ломает после наркоза, и воды дайте, мало ли что врач не разрешает, немножко можно.

Милиционер выходит в коридор, советуется с напарником и потом достаёт ключ, отстёгивая правую руку от койки… Не хочется обвинять омоновцев в равнодушии или в излишнем служебном рвении – среди тех, кто дежурил в эти дни у дверей больничной палаты, попадались разные люди. Были такие, что ревностно исполняли приказ, стоило невзначай спрятать свободную руку под одеяло, как подходил приличного роста верзила и жёстко советовал держать её сверху, или вот в туалет, всегда водили, как на расстрел, вдвоём, пристёгивая там к батарее центрального отопления и не разрешая прикрывать дверь… наверное, по инструкции. С подобной установкой пришлось столкнуться позже, возвращаясь из Красногорска в железнодорожном вагоне, «столыпине», выводя конвоируемых на оправку, там так же не разрешалось закрывать дверь в туалет и так же над тобой возвышался бдительный охранник, но то в вагоне, где около сотни заключённых, здесь же, в больнице, на Ветлицкого по-прежнему продолжали давить, хотя и среди охранников попадались вполне терпимые парни. Один из них даже предложил сыграть в шахматишки, но тогда было не до игры, хотелось пить, хотя врач не позволяла употреблять в сутки больше стакана.

– Столько положено по инструкции.

– А сверху нельзя, мне уже лучше…

Женщина улыбнулась:

– Ладно, уговорил, ещё полстакана от себя добавлю.

Несколько лет назад пришлось лежать здесь же, во второй хирургии, и операцию делала – эта же, светлой души, докторша. Не знаю, возможно, она, в отличие от охранников, не поверила в то, что привезли преступника, но в отношении к Андрею не чувствовалось отчуждённости, впрочем, как и от остальных медичек, нянечек, сестёр… Больные тоже проявляли сочувствие, предлагая кто кисельку, кто кефира, но лечащий врач разрешила пока только бульон.

На второй день убрали дренажную трубку, а на третий – перевели на угловую кровать, у окна, освобождая место для следующего оперируемого. Ещё лёжа распятым, как на кресте, Ветлицкий, лишь только охранники отвлекались, любезничая с медсёстрами, стал заговаривать с соседями по палате. Выяснилось, что к одному из них ездит на том же автобусе, который идёт через его поселок, жена.

– Напиши ей записочку, пусть передаст моим с кем-нибудь из попутчиков: я такой-то, учитель из местной школы. Схватили, загнали на ножницы невиновного…

И всё-таки, несмотря на случившееся, райским местом показалась Андрею больничная палата, после камеры изолятора и после недели в застенке здания, о пропаганде любви к которому так пекутся официальные лица силового ведомства.

После того как больные стали дружно протестовать, Ветлицкого перестали приковывать нарастяжку, но держать на цепи у койки продолжали. Наверное, здесь, кроме необходимости соблюдать инструкцию было у тех, кто «ломал» подследственного, какое-то мстительное чувство удовлетворения от сознания своего вселенского превосходства, своей безграничной власти над униженным и растоптанным тяжестью несправедливого обвинения человеком. Хотя чему тут удивляться, если ещё Бертольт Брехт писал: «Идут бараны, бьют в барабаны, а шкуры для барабанов поставляют всё те же бараны…»

История продолжается

Но вернёмся к нашим баранам. Хоть и прикованный к постели, Ветлицкий был совершенно счастлив, что находится в человеческих условиях, среди самых обыкновенных людей, впрочем, забыть о только что перенесённом кошмаре было невозможно даже на минуту.

Только что врач разрешила пить бульон, и Андрей подумал: «Лежать мне в больнице ещё неделю», как часов в десять утра в дверном проёме замаячили знакомые фигуры оперативников. Охранник отстегнул наручник от койки, защёлкнув его на свободной руке.

– В нашей больнице будем долечивать, – бросил Семён. Было видно, что он озлился, словно вместо благодарности за его добрую к Ветлицкому предрасположенность тот отплатил последнему чем-то неподобающим, бросился на ножницы…

По дороге в милицию Семён снова наклонился к Ветлицкому, только что за отвороты шубейки не стал хватать:

– Будешь трепаться, из-под земли достану, а к вашей находке в тайге мы ещё вернёмся, если ты к тому времени совсем себе башку не снесёшь.

Андрей сначала не сообразил, о чём это он, может, не нужно было «явки» на себя писать, да навряд ли, так что же случилось? Ему и в голову не приходило, что оперов притянут к ответу прокуроры.

В горотделе пострадавшего завели в знакомый кабинет, освободили от наручников, и незнакомый мужчина, выждав, когда охранники оставят их одних, представился:

– Дорош – следователь прокуратуры. Итак, Андрей Андреевич, что случилось? Почему оказались в больнице?

Ветлицкий стал торопливо рассказывать о ночных допросах, о беспределе оперативников.

– Понимаю, – кивнул Дорош.

– Ещё что?

– Душил, хватаясь за лацканы пиджака и тряся, как… – Хотел добавить про грушу, но следователь перебил Андрея:

– Сознание теряли?

– Кажется, нет.

– Хорошо, вот бумага, авторучка, пишите на моё имя.

Он вкратце изложил суть дела. Дорош перечитал заявление и удовлетворенно кивнул головой. Поймав его сочувствующий взгляд, Ветлицкий пожаловался:

– Давили они на меня сильно.

– Больше не будут.

Вошедшему в кабинет оперативнику следователь показал на дверь:

– Пройдёмте.

Минут через десять Семён вернулся.

– Ну, Андрей Андреевич… – Он запинался, называя Ветлицкого по имени-отчеству. – Ну вы даёте. – И тут же, заметив, что второй оперативник зовёт Андрея, опять прошипел, видимо, не мог даже сейчас совладать со своей натурой. – Я тебя под землёй найду… кладоискатель.

В коридоре Ветлицкого встретил Дорош.

– Извините, хочу жалобу на имя министра… к кому обратиться?

– Лучше на прокурора – и отдайте любому оперуполномоченному, передадут.

Ветлицкий потом недоумевал, размышляя, каким образом дело дошло до прокуратуры, оказывается, писательница, назовём её Миррой Нестеровной, бывшая некогда Председателем отделения Союза писателей, тут же побежала по всем инстанциям… После встречи с Дорошем милиционеры, видя, что состояние Андрея оставляет желать много лучшего, струсили