Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

рога. Так он все шуточками да прибауточками. Здесь, говорит, зона, где все существование земное с самого неразличимого низу до самого неразличимого верху обозначено. Именно так и выразился. Я почему запомнил – по глупости своей пошутил неумно. Раз, говорю, Арсений Павлович, и вверху и внизу ни хрена различить невозможно, зачем тогда соваться туда безо всякой пользы. Знаешь, что он мне на это выдал?

– Понятия не имею.

– Если, говорит, наука только насчет сегодняшней пользы суетиться будет, то это уже не наука, а накладная на получение готовой продукции со склада. Поддерживаешь такую точку зрения?

– Вполне.

– А я вот несогласие высказал. Если, говорю, меня по этой накладной отоварят, то чего лучше.

– А он?

– В этом, говорит, состоит главная ошибка на сегодняшний день всего человечества. Вместо того, чтобы думать о смысле своего существования, оно думает о том, как бы поплотнее брюхо набить и вещичек нахапать. Для этого никакая наука не нужна. Вполне школьной арифметики хватит. Ну, тут я уже рогом уперся. Объясняю, если все по-честному и своими руками, то хорошей жизнью меня укорять не надо. Лично моя философия в этом деле такая – живи сам хорошо и другим не мешай. А начнешь неведомо за чем гоняться, получится, как с коммунизмом – в кармане пусто, жопа голая, а в голове туман по поводу несбывшихся ожиданий. Хотя такие научные обоснования насчет счастливого будущего тогда приводили, попробуй не поверь. Поедешь, как мой дед, с Дона до Магадана географию изучать.

– Это идеология. Наука тут ни при чем.

– Не скажи, без науки сейчас никуда. Без нее хрен разберешься, в чем тут главная загвоздка заключается. И кто Хлесткина приговорил, тоже разберемся.

– Хлесткин тут при чем?

– Забыл, что он на мне висит? Мне это надо?

– Так разобрались, что не висит. Сам признание читал.

– Какое признание?

– В милиции. Заявление. Ирина ваша написала, что передала карабин на время неизвестному лицу. Что из него Хлесткина убьют, понятия не имела.

– Ну да, я у мамы дурочка. Понятия она не имела. И с каких это пор она моей стала?

– В смысле?

– Ты же сказал – «ваша Ирина».

– Я имел в виду, что она у вас находилась. Жила.

– Ты тоже у меня находился.

– Видел, как она ночью выходила. Поскольку сама призналась, могу теперь быть свидетелем.

– А раньше чего молчал?

– Разобраться хотел. А потом уже не имело смысла.

– Это почему?

– Мне кажется, дело совсем не в Хлесткине.

– В ком тогда?

– В Омельченко. Кто-то уверен, он знает, что тогда здесь произошло. Два года назад. Поэтому его и подставили.

– О том, что тогда произошло, каждая собака у нас знает.

– Я имел в виду, что он знает то, чего никто не знает.

– Кто?

– Петр Семенович Омельченко.

– Что я знаю? Что?!

– Хлесткин здесь летом в одно время с пиратами находился. И, судя по его словам, сделал какие-то выводы. Вы сами слышали. Ну, когда он к вам приходил.

– Плевать я хотел на его выводы! Это он из-за зимовьюшек своих вызверился. Сел бы, дурак, и подумал, на хрена мне надо их взрывать. Делать мне больше нечего. Он у местных добытчиков давно уже кость поперек горла. Все подчистую на своих ухожьях подмел. А сюда приперся новые места разведать. Нехорошо, конечно, о покойнике плохо, но и хорошего о нем немного наскребешь. Путаный был человечек. Хотя охотник экстра, ничего не скажешь.

– Тогда еще один вопрос, Петр Семенович. Почему ты именно сюда пожаловал со своими загогулинами разбираться?

– Правильный вопрос. Предполагал, что ты мне его обязательно поставишь. Для постороннего человека вопрос действительно не очень понятный.

– Это у вас в доме я был посторонним. А здесь, согласно приказу по институту, мое рабочее место. Следовательно, в настоящее время я здесь хозяин. А хозяин должен быть в курсе дела, что вокруг происходит.

– Если не отвечу, что тогда? Выгонишь?

– Петр Семенович, ты же сам мне сказал, что мы по одной жердочке куда-то перебраться должны. Хотелось бы знать – куда? И зачем?

Омельченко хмыкнул и покрутил головой, словно отгоняя какие-то неприятные мысли. Потом выбрался из-за стола, прихватил карабин и шагнул к выходу. Я растерянно молчал. У самых дверей он обернулся и неожиданным шепотом объяснил:

– Пошманаю вокруг. Чтобы ни одна сволота не подслушала, что я тебе в ответ разъяснять буду. Услышит кто, тогда нам с тобой хана.

Надо сказать, что на сей раз я растерялся. Не понял – то ли он всерьез, то ли это повод, чтобы исчезнуть. Не исключено, пытается уйти от ответа и напустить тумана вокруг своего неожиданного появления. Приказал себе быть готовым к любому повороту событий и стал ждать.

Вернулся Омельченко не так чтобы скоро. Хмуро посмотрел на меня и сел за стол, положив под руку карабин.

– Тут у тебя как вокруг деревенского клуба. Следов – за день не разберешь. Каждой твари по паре. У Кошкина какая обутка?

– Сапоги резиновые.

– А ты, значит, в том, что сейчас. Поэтому картинка на сегодняшний случай такая. Кроме вас двоих тут еще народишко топтался. В количестве двое. И не далее, чем вчера.

– Это они, наверное, Кошкина.

– Очень даже может быть. Он у тебя как? В каком настроении находился? Боялся чего-нибудь? Расспрашивал? Намекал?

– Слышал внутренний женский голос, который посоветовал ему уматывать отсюда в самое ближайшее время. Вместе со мной.

– Женский, говоришь? Уже интересно. Выходит, последовал совету. А ты, значит, решил посмотреть, чем дело кончится, чем сердце успокоится. Не боишься?

– Женских голосов? Не боюсь.

– А зря.

– Не понял.

– Я пока тут по кустам да по камушкам шманал, тоже показалось.

– Женский голос?

– Толком не разобрать было, речушка здешняя шибко шумная. Но вроде смахивает.

– Ну а вам он что посоветовал?

– Зря, говорит, Петр Семенович, ты в это дело ввязался. Ой, зря!

Я внимательно посмотрел на Омельченко – издевается, дурака валяет? Да нет, глаза серьезные, злые.

– Я про себя думаю, рад бы не ввязываться, так ввязали. По самое не хочу. И деваться мне теперь некуда, кроме как во всей этой хренотени разобраться и к главному закоперщику подобраться. Мы бы тогда с ним по душам поговорили.

– Тоже считаешь, что имеется главный?

– Как без него? Такие дела на авось не делаются. А что, еще кто-то так считает?

– Мне тоже в голову приходило, что без мозгового центра не обошлось. Слишком уж одно за одно цепляется.

– Соображаешь. Тебя ведь тоже не хуже чем меня подставили. Или ошибаюсь?

Омельченко уставился на меня тяжелым спрашивающим взглядом.

– Чего молчишь?