Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

называй, только не произноси настоящего имени. Предки наши лучше нас понимали что к чему, встречаясь с этим «Злым духом Ямбуя», помнишь, как по кино. Оно и само-то названия этого лесного зверя до нас не дошло. Мед-ведь, то есть тот, кто ведает, где мёд.

– Ага, всё жрёт, что под лапу попадает, от ягоды до человечины… – Физрук ещё немного поворчал, и, поговорив о том о сём на отвлечённые темы, улеглись на полу избушки, который загодя закидали лапником и настелили сверху плащ-палатку. Когда укладывались спать, завели разговор о сумасбродстве здешних купцов.

– Что-то слабо верится, что мироед Саломатов большие доходы со своих промыслов имел, если такие избёнки по тайге ставил, – начал физрук, его пролетарское нутро никак не могло примириться с тем, что хоть как обеляло угнетателей народа. – Помнишь копытовские балки́, или сгоревшую коняевскую хоромину.

Старцев устало возразил народному заступнику и обличителю творивших здесь беспредел богатеев:

– Откуда тебе, Николай Алексеевич, известно, что у Коняева и в тайге были хоромы, если изба сгорела?

– Допустим, не просто сгорела, а сожгли, надо думать, в отместку, а что был тот лесной приют немалых размеров, так сам видел, каков фундамент, сколько мы на пепелище том золы перелопатили вперемешку с бревёшками полусгоревшими.

Иван Тимофеевич тоже вставил несколько слов:

– Теперешние хозяева не меньше на ветер средств бросают.

– Э-э-э, болезный, не скажи. – Старцев по-свойски похлопал по плечу лежащего егеря. – Те купчики избушки не для забавы строили, а чтобы старатели да охотники в них обитали после тяжёлого трудового дня. Для забав у них свои дворцы были. Взять того же Вильнера, с его «Зимним дворцом». Мало он там кутежей и балов устраивал? И ведь что характерно, даже «елистричество» туда провёл.

– Я и говорю, – накогтился физрук, – эксплуататоры. Людям конуры для жилья, считай, по полгода в этих зимовьях жили, а себе… да возьмите тот же Магинск. В нём до сих пор кирпичное жилье – это купеческие хоромины. Теперь почти во всех госучреждения и школы, возьми хоть десятую, хоть четвёртую – купчихи Беловой строение, на площади, где музей.

– Ругали царский режим, а в Магинске и здания кирпичные после него остались и музей. Говорят, что на Парижской выставке музейная экспозиция «Золотую медаль» получила. Юрту местных аборигенов представили, один к одному, а в ней целое семейство.

– Чем это оно отличилось? – равнодушно зевнул физрук.

– Да уж отличилось, быт коренных жителей, енисейских киргизов, отражало: старуха с молодой пригорюнились над зыбкой с ребёнком, а шаман в бубен над ними бьёт, болезнь из младенца изгоняет, а на переднем плане в той юрте самогонный аппарат.

– Пробовал я ихнюю араку, слабовата по сравнению с нашим первачком. – Николай Алексеевич даже языком прищёлкнул. – Всего одиннадцать градусов крепости, захочешь – не сопьёшься.

– То-то у енисейских татар гена супротив пьянства нет.

– Нет, вот и плохо, хмелеют быстро…

– Давайте спать. – Иван Тимофеевич перевернулся на бок. – А то завтра вас не добудишься, таких учёных.

Через несколько минут Иван Тимофеевич и физрук задавали храпака, а Старцеву припомнилась такая же ночёвка в одном из колхозных отделений, куда занесла его корреспондентская судьба. После завершения своих дел машина за ним должна была прибыть только на следующее утро, и он решил побродить по окрестностям бригады. Осенние красоты, один пейзаж лучше другого, незаметно увели его далеко от деревни. На крутом косогоре подбирали последние овсы: два надсадно урчащих гусеничных трактора вытягивали в гору старенький, допотопный комбайн. «Эй!» – крикнул любопытствующий корреспондент, и комбайнёр, заметив его, молча махнул рукой, приглашая к себе. Старцев без труда догнал стрекочущую махину и взобрался к комбайнёру на мостик. Железный агрегат плавно раскачивало, лёгкая дрожь мотора передавалась телу, незнакомо и остро пахло разогретым маслом, зерном, соломой. Вскоре выехали на гребень холма, и перед ними открылась такая ширь уже вечереющих просторов, что Герман совсем по-иному ощутил тоску пролетающих птичьих стай, оставляющих милый край в такой синий волнительный час. Быстро темнело, и трактористы включили фары. В прыгающих лучах света дымилась потревоженная земля, мелькали белые мотыльки овсяной половы, плыл розоватый дымок отработанных газов. Легко и празднично было на душе, куда-то в сторону отступили прежние городские неурядицы, суматошная неразбериха редакционных планёрок, забылись мелочные обиды, разочарования серых буден. Из-за холма выкатилась спелая луна и осветила округу. Сразу заметно поблекли блестевшие до этого уже по-зимнему звёзды, ярче забелели стволы берёз на краю поля, и жидкие, примятые дождями валки овса стали похожими на длинные полотенца. Только трактора ещё больше почернели, и неказистый на вид комбайнишко, давно отслуживший в других местах, вдруг преобразился, стал похож на гигантское, почти космическое, сооружение из стальных прокопчённых кубов, цилиндров и рукавов.

Тогда, закончив подборку, в деревню решили не возвращаться, а заночевали в низенькой, почти как нынешняя, рубленой избушке пастухов с крохотным оконцем и железной печкой у входа. Поужинав простецким обедом, улеглись на хрустящую солому. Трактористы быстро уснули, а Старцев ещё долго думал о зряшности их ли, своей ли жизни, возбуждённый впечатлениями столь необычно закончившегося дня, и, не находя ответа, растерянно перебирал в памяти былое.

Германа жена на себе, можно сказать, женила. Для него главное была – работа, а Лидка понимала: «Сейчас или никогда» – годы-то уходят, диплом на носу, а тут слегка странноватый парень по различным литературным капустникам и встречам бегает. Вот и подкараулила этого «бегуна» на короткие дистанции студентка последнего курса журфака, да ещё как: инсценировала нападение на себя прямо на глазах Старцева. Тот, как и полагается настоящему мужчине, заступаться бросился, только нападающие не рассчитали, а может, Наташке отомстить решили, что девушка их использует вместо расходного материала, короче, увезли тугодума на скорой, да так, что пришлось потом Наташке за ним два месяца ухаживать. Пока ухаживала, оказалась незаметно для себя в интересном положении. Так будущие журналисты открыли счёт увеличению своего семейства. Свадьба получилась почти студенческая, виновники торжества ещё год доучивались, оба по уважительным причинам. С тех пор Старцев жену всё время подозревает в неискренности и постоянном покушении на свою мужскую независимость, да и шутка ли сказать, троих сорванцов содержать – это вам не кот начихал. Старцев было наладился подсчитывать, что им надо для беззаботного перехода на очередные учебные ступени, но такое унылое занятие быстро увлекло его в мир тяжёлых грёз и вполне земных сновидений.

Спалось в избушке, что тогда, что теперь, как в детстве, крепко-крепко, считай, беспробудно, и никакие горные духи прошлой или грядущей жизни не спускались к ним в допотопную избушку, и даже директриса школы, в которой учились