Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– С волками жить – по волчьи выть. – Бывший муж властно и настойчиво приобнял бывшую жену.

– Подожди, костюм школьный помнёшь. Где мой халатик? – И Валентина Дмитриевна скоренько освободилась от униформы и прошла в душ. Петруха пристально проводил её долгим взглядом. Всё было у женщины на месте: высокая грудь, аккуратная такая попка, гибкая талия и стройные ноги. Она совсем не походила на ту учительницу, да ещё русского языка, которых в школе не иначе как мымрами не называют.

– Ты смотри, синяков мне не наставь, – отбивалась она в постели от настырного теперь уже любовника. – Хватит того, что Андрей подозревает меня во всех смертных грехах. Выследил он нас, как первоклассников, ученика в твоём подъезде нашёл.

– А хочешь, я ему по ходу враз желания и следить за тобой, и…

– Не хочу. Он хоть парень со странностями, но всё-таки стихи пишет и вообще человек культурный.

– А я, по-твоему, не культурный?

Здесь Валентина закатила прежнему супругу такой оргазм, что он разом забыл свои претензии на звание культурного человека. Со всей звериной страстью он тискал бывшую жену в своих объятьях, и потом они ещё долго приходили в себя.

Вечером, памятуя о том, что лучший способ защиты – нападение, Валентина, улучив момент, когда разговор зашёл о таёжных похождениях двух охотников за натурализмом, выложила перед супругом вырезки старцевских очерков из «Енисея» о визите к золотодобытчикам.

– Почитай, что твой друг пишет, распустил хвост, как павлин, и торжествует. Наверное, и гонорар неплохой получил, и материалом для будущей книги запасся…

– Деньгами меня попрекаешь, а знаешь, одна умная женщина когда-то сказала, что мы, поэты, работаем для Вечности. Понимаешь, для ВЕЧ-НОС-ТИ!!

– Что-то за такую работу, да ещё и для вечности, не очень гонорарами балуют? – продолжала нагнетать ситуацию Валентина.

«Нам не дано предугадать,

Как наше слово отзовётся…»

– За Тютчева спрятался. Так Фёдор Иванович – дипломат. Он не стихами себе на существование зарабатывал.

Короче, не сказать, что поругались, но спать улеглись поврозь, и Валентина совсем забыла, что хотела сравнить темпераменты бывшего и нынешнего мужа, а тот вспоминал, как хорошо он начинал свою поэтическую карьеру. Как, заглянув однажды на магинском базарчике в ларёк с периодической печатью, купил в нём сборничек стихов «Годовые кольца» красногорского поэта Романа Лунина, как поразили его эти стихи своей образностью, необычностью, и как потом, когда сам уже начал писать стихи, набрался смелости и отправил Роману свои довольно-таки несовершенные вирши, но красногорский литератор, печатавшийся тогда уже в московских журналах, разглядел в нём зачатки какого-то рода. Пригласил на литературный семинар «Дивногорская весна» таких же, как и Андрей, начинающих стихотворцев. Город гидростроителей тогда радушно принял творческую молодёжь. Кроме разбора и взаимного чтения стихов организовали им экскурсию на Красногорскую ГЭС, и сам начальник строительства Бочкин беседовал с ними под кадкой у развесистой пальмы, а красногорское телевидение снимало эту встречу и беседу с выдающимся человеком. «Нет, с литераторами коммунисты всё-таки умели работать… и доработались. – Уже засыпая, Ветлицкий вспомнил, что с диссидентами они так и не смогли наладить отношений, как потом пел один из них про Никиту Сергеевича: «И проглядел талант Пастернака…» – Одно оправдывало во всём его «коммунистическом» прошлом – то что ни единой строки, восхваляющей тот строй, у Андрея не было, и не потому, что он тоже видел тупиковую суть строительства коммунизма, Ветлицкий даже хотел воспеть «гром побед социалистического строя», тогда подобные стихи очень даже приветствовались, но не получалось у него примазаться к подобным реляциям, и это хоть как-то извиняло писательство молодого литератора за всю его безыдейность и рефлексию. Теперь Валентина да и Мирра Нестеровна посмеиваются над его инфантильностью, но если он такой, какой есть. Растревожив себя подобными мыслями, Андрей ещё долго не мог заснуть и, словно в пику нынешним отношениям с Валентиной, вспоминались отрывки начала его встреч со своей первой женой Людмилой. Тогда, под осень, в их городе зарядили унылые дожди – стучали по жестяным карнизам подоконников, множеством светлых струек спадали с деревьев, и в слабом свете фонарей те казались покрытыми прозрачными накидками. Крупные капли воды, скользящие по проводам, попадали под голубые лучи фонарей и, наполняясь холодным светом, исчезали, а из темноты набегали новые, и было таинственным перемещение холодных дрожащих огней. Люда следила за ними, а он за ней, и душа наполнялась жалостью к этому беззащитному существу, словно предчувствовал, что жизнь его девушки, а позднее жены станет такой трагической и короткой. Ветлицкому предстояла преддипломная практика, и он должен был вскоре уехать. Напоминание о предстоящей разлуке больно задело обоих; сразу стал заметен промозглый ветер, налетающий из-за реки, неуютная чернота ночи, и Люда вскоре ушла, а он ещё долго мок на хлипком мостике через канаву неподалёку от её дома. В доме том Андрей был только раз. Как-то ездили за город и возвращались голодные, усталые… Зашли к ним: дряхлый кот встретил их равнодушным взглядом, в узком простенке стучали громоздкие часы – всё в доме было серым и тесным, казалось давно пришедшим в негодность. Не верилось, что Люда живёт здесь, трогает пыльные гири часов, рассохшиеся дверцы дубового шкафа, читает старинные фолианты, теснящиеся за этими дверцами неровными рядами. И дом, и окрестности деревянного пригорода казались неясным видением, стоило покрепче зажмуриться, тряхнуть головой – всё рассыплется. Часто, когда Люда в порыве юношеского любопытства прижималась к нему своим чутким и гибким телом, Ветлицкий жадно впитывал тончайшие запахи её волос и кожи, думал, что встречи эти у них – игра, мимолётная сладкая блажь, и приходило осознание того, что время неумолимо уходит, летит куда-то в непонятную даль.

Прощались они на маленьком, засыпанном грудами шелухи и разноцветных обёрток вокзале. Оба молчали, но молчание не тяготило их, а скорее настраивало на странную волну, когда с безысходностью расставания не ведаешь, как бороться. Такси, вынырнувшее из-за угла, всё разрешило сразу: Андрей заторопился, Люда протянула озябшую руку, хотела о чём-то спросить, но дверца захлопнулась, и словно жизнь в этом месте надломилась. Шофёр вглядывался в серую полумглу, а по сторонам проплывали кварталы провинциального городка, потом выскочили на мост, и внизу сверкнула вода обмелевшей речушки, белые, будто костяные, отмели, а дальше поплыли лениво от дороги одинокие сосны в полях, остатки древних лесов на послеледниковых моренах, и, как последняя надежда, застряла среди сонного моря тишины его горькая мечта, девочка с озябшими руками,