Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

только невинными играми путти все обернулось в эволюции сицилийского барокко, можно было бы, наверное, говорить, что борьба человека со своими духовными скрепами завершилась вничью. Есть, однако, в Палермо святые места, где высокий религиозный дух Церкви рушится под ударами светских фривольных забав. И все они связаны с именем сицилийского скульптора XVIII в. Джакомо Серпотты. Вот ораторий Сан-Лоренцо. Чего только не вытворяют путти на его стенах! Один взгромоздился другому на живот, вытянул руку, как Ильич на броневике, и, по-видимому, держит речь. Вот два проказливых малыша вступили в драку: один тащит другого за волосы, а тот надирает противнику зад. Вот «футболист» размахнулся ногой, как будто сделал удар по воротам. Но все это меркнет перед сценками из соседнего оратория Сан-Розарио, где, например, один ангелочек с задумчивым видом щекочет другого в интересном месте. А тот хохочет-заливается… Такие вот получаются «духовные скрепы». И при этом практически ничего нет поистине сакрального. Более того, в храме Святого Франциска Ассизского можно увидеть скульптуру Серпотты «Теология», выполненную в 1723 г. Фальшивый, неестественный экстаз этой дамы – явная пародия на знаменитый экстаз святой Терезы. От этой ироничной работы идет уже прямая дорога к полному выхолащиванию религиозного содержания. В Берлине в музее Боде хранятся четыре очаровательных малыша работы Готфрида Кноффлера (1763–1770 гг.), очень напоминающих путти, но изображающих… темпераменты. Холерик, сангвиник, флегматик и меланхолик забавно кривляются, демонстрируя восторг, экстаз, стоицизм и трагизм, но за их вычурными позами нет уже никакой экзистенциальной сути. Остается лишь юмор – стремление развлечь обывателя.

Для бюргера, наблюдавшего подобные сценки в храме и за его пределами, счастье все больше стало выражаться в буржуазном образе жизни, а не в надежде на спасение души. И обыватель стал постепенно склоняться к земным, реальным целям. Наслаждение оказалось одним из ключевых понятий в культуре рококо – десакрализированного барокко[1484]. Изменились способы изображения наготы. Вместо былой благородной сдержанности мастера «демонстрируют все более изощренную чувственность, вплоть до риска оказаться на грани бесстыдства»[1485]. При этом искусство рококо все больше выходит за двери храма, размещаясь в дворцах аристократии и особняках богатой буржуазии. Появился Жан-Антуан Ватто – «художник галантных празднеств»[1486]. Религиозные сюжеты все чаще превращались в бытовые сценки. Потребительская психология вытесняла религиозную. Каждый, кто мог, устремлялся к Наслаждению, к Счастью, к Благу, к накоплению материальных благ. Живопись перестала быть частью религиозного искусства и становилась частью искусства жить[1487]. На портретах успешные люди стремились выглядеть довольными и счастливыми. «Эпоха Просвещения принесла на землю улыбку»[1488]. Жизнь удалась!

В 1751 г. французский автор Шарль Пино Дюкло опубликовал книгу «Рассуждения о нравах нашего века», сразу ставшую бестселлером. Одно из главных его открытий сводилось к тому, что жизнь человека зависит не только от титулов, должностей, влияния и богатства, но также от суждений, которые складываются о нем у окружающих. В первую очередь – от репутации в том узком кругу, в котором он вращается[1489]. Сегодня это для нас очевидно, но до середины XVIII в. люди редко о таких вещах задумывались. А Дюкло не только задумался, но даже показал, как следует позиционировать себя для успеха. «Любезный человек совершенно равнодушен к общему благу, он желает успеха в любом обществе, куда бы ни привел его случай. <…> Хороший тон у тех, кто поумней, состоит в том, чтобы мило болтать о пустяках и не позволять себе ни малейшей рассудительности в речах, если извинением не будет служить изящество; словом затушевать свою мысль – если уж нельзя совсем ее скрыть»[1490]. Как видим, рекомендации Дюкло прямо противоположны нравам рационального XVII в., ценившего разум и общее благо. Стендаль, цитировавший этого автора, поддерживал и развивал его мысль, отмечая, что в салонах 1770 г. ценились веселость, любезность, такт, скромность, т.е. в целом умение жить. А если говорить об идеале нового человека, то он предполагал грациозность черт, юношески живое выражение лица, сверкающий блеском остроумия взгляд, большой запас восприимчивости и, конечно, живой ум, но отнюдь не для демонстрации глубокомыслия, а, скорее, для того, чтобы его скрыть и умело подать себя в том виде, на который предъявляет спрос высший свет[1491]. Как видим, это именно то, что нашло отражение на портретах эпохи, известных нам по музеям, но нуждающихся в соответствующей интерпретации с помощью текстов современников.

Стремление к личному «буржуазному» счастью оказалось непреднамеренным последствием как идеологии рационализма, так и идеологии контрреформации. Контрреформация хотела утвердить в христианском мире твердую веру в торжество Града Небесного, но вместо этого оставила после себя барочную изысканность в земной культуре. Рационализм хотел утвердить оптимально обустроенный с использованием разума Град Земной, но вместо него оставил после себя лишь жажду богатства, комфорта, наслаждения. Как Святой римский престол, связавший себя с контрреформацией, так и абсолютистское государство, связавшее себя с рационализмом, оказались по большому счету банкротами. Европа взяла из предложенных ими идеологий лишь то, что могло на деле прижиться, и далее стала развиваться тем путем, по которому вела ее жизнь, а не прожекты теоретиков.

Россия целиком и полностью вписалась в эту европейскую картину, «импортировав» картезианский рационализм, гоббсовское государство, корнелевскую драму, амстердамские каналы, версальские аллеи и даже тот возвышенный пафос барокко, который был совершенно чужд нашей православной культуре. Мы импортировали европейский культурный продукт, переработали, потребили и далее вслед за французами, англичанами, немцами и голландцами стали развиваться тем далеким от идеалов путем, по которому вела нашу страну реальная жизнь. Получившуюся картину остроумно изобразил русский писатель Осип Сенковский в повести «Незнакомка»: «Новая Россия и новое общество, выбритое, вымытое, завитое, напудренное, надушенное одеколоном, вызолоченное по всем швам и прорехам, в огромном парике, в чулках, блондах и комплиментах, с тонкой шпагой под фраком, с треугольной шляпой под мышкой, со звездой на груди, с великими предначертаниями в уме и с руками в штанах, общество плечистое, румяное, здоровое так, что стыдно! – полуфранцузское, полуголландское, полумонгольское, неловкое, неповоротливое, забавное, шаркающее ногами на манер парижских маркизов и нарезывающееся наливками по-владимирски».

Наш конкретный путь в эту «новую Россию» – тема уже для другой книги. Не о том, почему мы отставали, а о том, как догоняли.

Интерлюдия 5.

Между страхом и ужасом

Где-то далеко пылает все небо. Красно-кровавый цвет становится фоном картины Питера Брейгеля. Но это не мирное закатное солнце. Это война. Это пожары. Это горящие города. Это, по сути дела, тот фон, на котором разворачивается вся европейская жизнь XVI в. В нашем нынешнем