Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

позднее на третий день (даже если цены были крайне низкими). Наконец, обслуживание купцов и булочников могло осуществляться лишь после того, как был удовлетворен спрос частных лиц[1477]. Попытки регулировать хлебную торговлю существовали во Франции издавна, но у государства было мало возможностей организовать реальный контроль за ней. Лишь интенсивная бюрократизация XVII–XVIII вв. позволила выделить специальных комиссаров для выполнения регламентов. Они появились в 1709 г. и должны были учитывать все хлебные запасы, имеющиеся в стране, а при необходимости обладали правом взламывать двери частных амбаров, несмотря ни на какое право собственности. Если обнаруживались нарушения, хозяин мог быть подвергнут наказанию, вплоть до тюремного заключения[1478]. Большая власть чиновников влекла за собой произвол. Людей наказывали даже за то, что юридически правонарушением не являлось. Например, один купец пострадал из-за того, что в письме советовал компаньону не отправлять хлеб в Париж, где в тот момент падали цены. А некую торговку подвергли штрафу за то, что на рынке она говорила о более низких ценах, установившихся в соседнем городе[1479]. В краткосрочном периоде регламентация могла способствовать поддержанию низких цен, поскольку не позволяла создавать запасы. Но в течение долгого времени эффект был прямо противоположным. Ведь крестьянин и купец, сталкиваясь с системой, вынуждавшей их порой продавать товар себе в убыток, теряли заинтересованность в расширении производства и сбыта. Экономика деградировала, что повышало вероятность голода при неурожае. «Многочисленные отзывы современников весьма категорично заявляют, что порядочные и состоятельные люди чурались хлебной торговли и предпочитали другие отрасли труда, которые были более гарантированы от придирок и произвола полиции»[1480].

Нелепые регулирующие меры можно перечислять долго, но все же надо признать, что рационализм смог серьезно трансформировать мир, сформировав государство, в котором повысилась степень защищенности человека от разного рода социальных стихий. При взгляде на государство Нового времени из XXI в. с его либеральными идеями нам хочется не столько хвалить достижения той эпохи, сколько ругать. Мы отчетливо понимаем, что это государство не сформировало возможностей для рывка вперед. Для того великого расхождения Европы с остальным миром, которое обеспечили промышленная революция и свобода торговли. Абсолютистское государство, стремившееся на рациональной основе усилить дирижизм и ограничить либеральные начала, существенно переоценило свои возможности и запуталось в попытках все рассчитать, распланировать, разметить. Но при взгляде из средневековой сеньории и даже из ренессансного города достижения рационализма представлялись огромными. Если мы не идеализируем далекое прошлое, если не смотрим на эпоху благородных рыцарей и на эпоху титанов Ренессанса глазами романтиков XIX в., то обнаруживаем там множество столь острых проблем, которые даже на фоне коррумпированного и неэффективно функционирующего абсолютистского государства выглядели истинным бедствием.

Более того, человек XVII–XVIII столетий, чувствующий себя хотя бы относительно защищенным от множества угроз, рискнул отложить в сторону меч и энергичнее взяться за интеллектуальную деятельность. Конечно, такой человек был еще редкостью, но все же он появлялся намного чаще, чем раньше. Он смог создать науку совершенно иного типа, чем средневековая схоластика. Он рискнул формировать новое вместо того, чтобы жить исключительно по заветам отцов и дедов. Он постепенно модернизировал старый мир, хоть и не понимая толком, какие пути модернизации являются оптимальными. Таким образом, рационализм, несмотря на утопичность, оказался конкурентоспособнее, чем контрреформация. Рационально действующее государство всерьез повлияло на социальные процессы, подняв Бога над схваткой и оставив фактически вне игры. А контрреформация не сумела всерьез повлиять на экзистенциальные процессы, пытаясь заставить модерное государство всего лишь функционировать в интересах Господа.

В странах, прошедших через контрреформацию, искусство стало меняться по мере снижения степени религиозности. Начало переменам, похоронившим «теологическое барокко», было положено, очевидно, во Франции в 1690-е гг. В Германию новые веяния пришли позже. Еще в середине XVIII в. в Мюнхене появляется храм Святого Иоанна Непомука (Азамкирхе), являющийся совершеннейшим образцом религиозной культуры[1481]. Но вскоре эта культура рушится всюду. Если мы воспринимаем барокко лишь как пышное оформление храма, трансформацию трудно заметить. Пышность, динамичность, извилистость линий и сложность композиций сохранялись довольно долго. Но тот религиозный экстаз, что проявляла святая Тереза у Бернини, постепенно уходил в прошлое. «На начетническое исступление, внушенное определенным видением религиозной или иной формы истины, стали смотреть как на нечто смешное, наивное и откровенно опасное»[1482]. Порой композиции, состоящие из полуобнаженных фигур, вызывали скорее эротические ощущения, чем религиозные. Что они там творили под куполом храма, было не очень понятно, однако с церковной скамьи обыватель отчетливо видел, как где-то с карниза свисали чьи-то аппетитные пухленькие ножки, и скептически относящийся к вере человек эпохи Просвещения мог отдаться во время службы совсем не тем чувствам, которым отдавались барочные персонажи. Признаки новой культуры (и в частности, скульптуры) можно найти в разных концах католической Европы, однако, возможно, наиболее яркий контраст обнаруживается при сравнении Рима с Палермо.

Римский барочный герой XVII в. – это мраморный пророк с пламенным, пронзающим взглядом или святая, находящаяся в экстазе при мысли о Господе. Своей ярко выраженной экзальтацией они заражают верующих и отвлекают их от унылой «бытовухи» ради мыслей о блаженном загробном мире. Сицилийские барочные герои XVIII столетия – маленькие ангелочки путти, забавные карапузы с крылышками, веселящиеся даже в неподходящем для проказ святом месте. Герои эти мягкие, миниатюрные, нежные и хрупкие. Религиозной экзальтации от путти не дождешься, зато приколов всяческих – сколько угодно. Появились они в итальянских храмах еще в XV в.[1483], но со временем «сильно изменили свои нравы». Путти порой соседствуют со старыми барочными героями в интерьерах храмов, несколько приземляя религиозный пафос. Лучший пример подобного рода – барочная капелла Роано собора в Монреале под Палермо. Здесь пророки пронзают взглядами посетителей, тогда как путти отдергивают занавес, давая понять зрителю, что, может, это и не всерьез. Может, религиозная экзальтация – это лишь театр, а не настоящая жизнь? В ряде случаев путти просто вытесняют или загоняют в дальний угол персонажей с пронзительными взглядами и с признаками духовной экзальтации. Скажем, в Сантиссимо-Сальваторе эти дерзкие малыши ползут куда-то по стенам, тащат лестницы и вообще затевают что-то озорное и совершенно не вписывающееся в религиозные нормы. Но лучшим местом, в котором обитают путти, бесспорно, является храм Иисуса, выстроенный иезуитами. В нем малыши располагаются как у себя дома. Их в храме невероятно много. Интерьер на первый взгляд выглядит как резная мраморная шкатулка, и, лишь присмотревшись, понимаешь, что это не мавританская вязь, а бесчисленное количество обаятельных крохотных проказников, которые чего только не вытворяют! Религиозный пафос растворяется, уступая место миру игры и простых человеческих радостей.

Впрочем, если бы