Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

стороны[1432]. Но самым ярким примером планомерно обустроенного  парка является Версаль. Он был настолько выверенным в деталях и правильным, что сам Людовик XIV составил единственно верный маршрут его осмотра[1433]. Рациональная рассадка деревьев и кустов в версальском парке была своеобразным продолжением правильной рассадки людей во дворце, где церемониал предусматривал, кто имеет право сидеть в присутствии короля или королевы, а кто – нет, кому положено кресло, а кому – табурет[1434]. «Версаль – блистательный образец риторики во славу абсолютизма, своего рода театр, где социальное и природное, вдохновляя друг друга, вступают в самый тесный творческий союз, где музы выходят из дворца и служат под открытым небом»[1435]. А по словам Александра Бенуа, «Версаль – храм единой воли, принятой всеми во имя общего величия и общей налаженности жизни, храм гармонии, построенной на сложном и глубоком чувстве иерархии»[1436].

По версальскому образцу стали возникать сады в разных странах Европы. Влияние ландшафтного архитектора Андре Ленотра (создателя Версаля) чувствуется в Сент-Джеймсе (Англия), в Аранхуэце (Испания), в Казерте (Италия) и, конечно, в российском Петергофе, хотя конкретное исполнение парка у нас сильно отличалось от французского[1437]. Роль барокко в Петергофе очень велика (скульптуры и архитектура, фонтаны и каскады), однако в планировке садов, сделанной еще при Петре I, торжествуют симметрия и правильные формы. Особенно в верхнем парке с его геометрически вычерченными прудами, широкими аллеями, редкими деревьями и большими свободными пространствами[1438], сделанными и впрямь, как в стихах Жака Делиля, по принципу, «чтоб в нем укрыться ты не мог». Таким же регулярным садом «с прямыми аллеями, окаймленными подстриженными деревьями и кустарниками, с геометрически правильными по очертаниям водоемами»[1439] является Летний сад, разбитый по приказу Петра I в самом Петербурге. На плане голландского садового мастера Яна Роозена 1714–1716 гг., как и на более поздних планах архитекторов Ж.-Б. Леблона и М. Земцова[1440], все расчерчено на ровные квадраты. Это вполне соответствовало представлениям современников о должном и прекрасном. Как писал Феофан Прокопович, сад «дивную являет красоту и видом своим пловущих по реке увеселяет»[1441].

Ближе к концу XVIII в., когда культура классицизма была уже на излете, Иоганн Вольфганг Гёте высмеял подобную красоту в пьесе «Триумф чувствительности». Некий принц любит природу, но не комаров и муравьев, поэтому обзаводится природой искусственной. В поездках он ее достает из ящиков, где хранятся цветы, кустарники и дерновые скамейки. Из музыкальной шкатулки доносится пение птиц, а специальные кадильницы распространяют ароматы весны. Но главное сокровище принца кроется в переносной беседке. Там находится искусственная королева, набитая соломой и сентиментальной литературой[1442].

Иезуитский рационализм

Итак, устранение «неправильных» людей, строительство «правильных» городов и разбивка «правильных» парков формировали новый облик Старого Света. Но Свет все же был Старым. В максимальной степени новаторский дух рационализма, желающего обеспечить благо людей на основе единого плана, проявился в Новом Свете, где можно было создавать колонии, руководствуясь картезианской волей одного «мудрого законодателя» или взаимосвязанной группы лиц. Колониальный экспериментаторский рационализм хорошо показывает возможности и проблемы того видения мира, которое формировала эпоха. Началось всё в Южной Америке в испанских колониях под руководством Церкви, желавшей дать ответ на вызов, брошенный ей протестантизмом, и стремившейся найти новые гармоничные формы существования общества, которое не удастся разложить всяким Лютерам и Кальвинам. В 1607 г. генерал иезуитов Клаудио Аквавива сформировал особую провинцию своего ордена в Парагвае с тем, чтобы заниматься там conquista espiritual, принципиально отличающейся от той силовой конкисты, которой злоупотребляли конкистадоры со времен Кортеса и Писарро. Отцы-иезуиты должны были привлекать индейцев к христианству, крестить их, заниматься духовным воспитанием новообращенных, приучать к труду и отучать от всяких вредных языческих привычек. В 1609 г. испанский король Филипп III принял предложение ордена, согласно которому на территории Парагвая иезуиты осуществляли самоуправление и без всяких светских властей контролировали индейские поселения. В 1610 г. была основана первая так называемая редукция, и уже через десять лет под контролем иезуитов находилось 13 больших поселений, а спустя еще два десятка – целых 30. Редукции представляли собой маленькие индейские деревни, объединенные в одну большую общину[1443]. Иногда этот эксперимент называют государством иезуитов в Парагвае, хотя вернее, конечно, говорить об их колонии. Иезуиты были прагматиками и рационалистами. В отличие от старых католических орденов они стремились к достижению результата в Граде земном. Они хотели построить максимально благоустроенный мир, а не только молиться о спасении души после смерти. Хотели противостоять силам, разрушавшим католицизм, причем были не просто охранителями, отстаивавшими старое, но и созидателями, стремившимися к новому. Они интегрировали веру, взятую у Святого престола, с делом, которым занимались государства Нового времени. В Старом Свете иезуиты создавали новую систему образования, благодаря которой надеялись получить хорошо подготовленную христианскую элиту – опору Святого римского престола и сильного противника всех разлагающих католицизм сил. А в Новом Свете они стремились к формированию не только элиты, но и широкого слоя новых людей, готовых жить умеренным трудом ради неумеренной веры в Бога.

Дикари, обнаруженные в Новом Свете, немало шокировали святых отцов своим поведением – особенно склонностью к пьянству. Так, например, наблюдатели в Канаде отмечали, что, опьянев, индейцы «сбрасывают одежду… и бегают… голыми, избивая друг друга. Они откусывают друг другу носы и уши, так что у немногих лица без изъянов. Они бегают, завывая, с ножами в руках; они радуются, видя своих женщин и детей, убегающих от них, как будто они были господами мира. Некоторые убивают семью, которую находят»[1444]. А те, которые семью не убивают, зачастую выносят из дома всё, что возможно, на продажу – одежду, одеяла, даже пищу[1445]. В Канаде иезуиты всячески пытались пресечь торговлю спиртным с индейцами, но основная попытка навести рациональный порядок в этом мире диких страстей была предпринята ими на юге Америки.

«Государство в Парагвае» стало по большому счету огромным трудовым лагерем, где все, казалось, выстроено на рациональных основаниях. Свободы не было, рынка не было, частной собственности не было. Зато было полное обеспечение и не слишком напряженный труд. Индейцы-гуаранис сообща работали на полях и в мастерских под присмотром отцов-иезуитов, а за труд получали из «общака» продукты, необходимые для скромной жизни. При этом выбиться в начальники аборигены не могли. Максимумом карьеры для индейца становилась должность помощника при иезуите[1446]. В общем, получалось нечто среднее между социализмом, патернализмом и апартеидом.

Сегодня трудно сказать,