Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

подобную систему включались даже такие экзотические должности, как надворный кондитер сахаров и конфектов строитель[1383]. Характерно, что далеко не во всех европейских странах имелась подобная система дифференциации кадров. По всей видимости, там, где исторически возникли более сложные социальные структуры (Англия, Франция, Испания, Польша, империя Габсбургов), государство не могло с помощью «кавалерийской атаки» трансформировать всю бюрократическую систему. Оно должно было считаться со сложившимися группами интересов, с установившимися статусами. Но в таких динамичных странах, как Пруссия, Швеция, Дания и Россия, оказалось много общих черт, способствовавших решительной трансформации.

Если важных людей унифицировали табелью о рангах, то «неважных» достаточно было просто зафиксировать, поэтому одним из элементов петровской системы наведения порядка стало создание паспортной системы для предотвращения бегства крестьян. Любое бегство в условиях, когда подушный налог стал основой государственных финансов, означало утрату плательщика, чреватую подрывом всей системы. И вот тому крестьянину, который, скажем, хотел отправиться в другой уезд на заработок, помещик и священник прихода должны были давать пропуск к земскому комиссару, который записывал мужика в особую книгу и выдавал свой пропуск. Порой, чтобы получить паспорт для работы за 40 верст, надо было пройти 200 верст до начальника[1384].

Унифицировать всю хозяйственную деятельность было, конечно же, невозможно, и такие попытки даже не предпринимались (этим занялась лишь советская власть в ХХ в.), однако зоной своей ответственности государство считало пути сообщения и почтовую связь, поскольку они важны были для развития коммерции. Почта представляла собой яркий пример рациональной организации, требовавшей согласованных действий большого числа людей на очень большой территории. Делопроизводство почтовых ведомств было организовано по принципу, заимствованному в Германии, и даже велось долгое время на немецком языке. К концу XVIII в. почтовые конторы существовали практически во всех губернских городах, и корреспонденция интенсивно перемещалась по всей России. При этом поддерживать в должном порядке дороги и постоялые дворы на огромной территории «регулярство» плохо помогало. Но зато во второй половине XVIII в. для порядка стали регулировать соотношение числа лошадей с числом пассажиров, размером кареты и объемом поклажи[1385].

Стремление к общему благу и народному счастью не устраняло из арсенала европейских властей запредельной жестокости. Если не удавалось приказами устранить девиации из жизни регулярного государства, то «неправильных» людей публично наказывали и даже казнили. При порке, например, сдирали кожу до кровавого фарша, разрывали мышцы и суставы. При казни могли не только лишить жизни чрезвычайно мучительным способом, но предварительно кастрировать, выпотрошить и сжечь на глазах еще живого человека его внутренности[1386]. Например, казнь Франсуа Равальяка, убившего Генриха IV, была произведена на Гревской площади в центре Парижа при массовом стечении народа с запредельной жестокостью. Ему сначала раздробили суставы, затем сожгли ту руку, которой он убил короля. В процессе пыток рвали щипцами мясо из живого тела, лили на кожу расплавленный свинец, кипящее масло и смолу, смесь воска с серой. Лишь после этого Равальяка убили, разорвав на части четырьмя лошадями. А затем «добрые парижане» бросились рвать на куски мертвое тело[1387].

При этом как пытка, так и казнь становились важнейшим элементом рационализации общественного устройства, продолжающей линию рационализации, связанной с изоляцией разнообразных «безумцев». На первый взгляд, можно подумать, будто XVII в. лишь сохранил распространенную традицию жестокого прошлого, но на самом деле у пыток и казней в Новое время возникли, согласно Мишелю Фуко, совершенно иные функции[1388]. Это уже была не только месть за совершенное преступление, как в Средние века[1389]. Казнь превращалась в своеобразный театр, несущий воспитательные функции для наблюдающих ее масс.

«В церемонии публичной казни главным персонажем является народ, чье реальное и непосредственное присутствие требуется для ее проведения. Казнь, о которой все знают, но которая вершится в тайне, едва ли имеет смысл. Цель состоит в том, чтобы преподать урок, не только доводя до сознания людей, что малейшее правонарушение, скорее всего, будет наказано, но и внушая ужас видом власти, обрушивающей свой гнев на преступника. <…> Позорные столбы, виселицы и эшафоты воздвигаются на людных площадях или на обочинах дорог; иногда трупы казненных по несколько дней демонстрируются близ мест совершения преступлений. Люди должны не только знать, но и видеть собственными глазами. Ведь надо заставить их бояться»[1390]. Наверное, даже важно было, чтобы зритель не только наблюдал пытку и казнь, но пережил в собственной душе ту страшную муку, которую испытывал казненный перед смертью. Государство хотело, чтобы, уходя с площади, всякий человек радовался, поскольку весь этот ужас случился не с ним, а с другим человеком. Уничтожаемый преступник выглядел в глазах публики столь несчастным, что у всякого зеваки, наблюдающего это зрелище, должно было исчезнуть желание преступать закон[1391]. И поскольку люди, видевшие казнь, пересказывали затем суть зрелища своим знакомым[1392], информация об ужасах непослушания распространялась по стране[1393].

В России XVII–XVIII вв. логика осуществления наказаний была точно такой же. Еще при Алексее Михайловиче участников медных бунтов вешали в Москве по четыре-пять человек у городских ворот, где было много прохожих[1394]. При Петре политика публичных наказаний сохранилась: от стрелецких казней до расправ над казнокрадами вроде князя Гагарина. Виселицы ставились в людных местах – у городских ворот, на площади перед храмом, под окнами юстиц-коллегии. Троих стрельцов повесили прямо у окна царевны Софьи – так, что она легко могла достать их рукой[1395]. Каждый день казнили до 200 человек. На первые семь дней казней Петр разослал приглашения иностранным дипломатам. Но главным зрителем был, конечно, собственный народ. Царь велел собирать людей и лично обращался к толпе во время исполнения наказания. Тела казненных были выставлены на всеобщее обозрение в течение всей зимы 1698/99 г., а когда по весне трупы все же захоронили, над каждой могилой установили столбы с табличками, информирующими о преступлениях покойных, и колья для демонстрации отрубленных голов. Головы наиболее важных преступников могли разместить прямо на Красной площади и держать там до тех пор, пока зловоние не становилось нестерпимым. Превращению казни в «театр ужасов» Петр, бесспорно, научился в Европе. Возможно, во время показательной казни в Амстердаме в 1697 г. Но, несмотря на заимствованный на Западе «сценарий», «режиссура» и «реквизит» были отечественными. Например, осужденных могли коптить над огнем восемь часов, прежде чем четвертовать[1396].

В дальнейшем четкие указания на то, что казнь должна стать публичной ради устрашения, вошли в Артикул воинский 1715 г. и в Генеральный регламент 1720 г.[1397] Возможно, поначалу в России при отсутствии