Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

подневольного труда часто оказывалось низким. Рационализм плохо помогал решению проблем. Человек, не умевший правильно жить на свободе, оставался таким же и в заточении. Иногда дело заканчивалось тем, что в «рассадниках трудолюбия» восстанавливалась все та же праздность.

«Неправильных» людей не только изолировали, но и специально создавали[1346]. Тех, кого раньше считали нормальными, теперь объявляли ненормальными в свете вновь установленных норм. Даже богохульников начали изолировать. И впрямь, разве станет нормальный человек хулить Бога, создавшего нам столь прекрасный мир? Вот примеры людей, подвергшихся изоляции из-за повреждения в уме: «закоренелый жалобщик», «величайший из сутяг», «человек, весьма злобный и сварливый», «человек, днем и ночью докучающий другим людям своими песнями и изрыгающий ужаснейшие богохульства», «расклейщик пасквилей», «большой лжец», «человек, умом беспокойный, угрюмый и нелюдимый». Еще один пример – старый аббат, занимавшийся ростовщичеством[1347][1348]. Думается, если бы сегодня по таким критериям отправляли в изоляцию, то на свободе почти никого не осталось бы. Но нынче даже автократии не стремятся к подобным утопическим целям, предпочитая цинично извлекать ренту, вместо того чтобы бороться за исправление человечества. А XVII в. искренне старался вывести утопическую норму стандартного человека и подозрительно приглядывался ко всем, кто под нее не подходил. Понятно, что бюрократические и силовые возможности того времени не позволяли отследить и изолировать хотя бы половину жалобщиков, лжецов, сутяг, а тем более угрюмых людей (особенно за пределами городов), но рационализм стремился к этому, полагая, будто так станет лучше для общества.

Не менее любопытный состав ненормальных людей изолировался от общества в Испании. Еще во времена Филиппа II еретики, богохульники, цыгане, двоеженцы, жители Гранады, совершающие ритуальные омовения (и потому заподозренные в магометанстве), а также другие люди, попавшие к инквизиторам, могли быть сосланы на галеры. Например, продавцы игральных костей и лжесвидетели. Подобное странное разнообразие сосланных во многом объяснялось тем, что вторая половина XVI в. была временем противостояния с турками, сильного увеличения размеров флота и больших военных потерь, а потому корабли постоянно испытывали нехватку гребцов и суды стремились этот спрос удовлетворить[1349].

Наконец, важным направлением рационализации общества стала борьба с различными элементами народной культуры – карнавалами, шаривари, «праздниками непослушания», танцами в храмах. Проблема состояла в том, что правильные в целом люди временами «неправильно» себя ведут. Конечно же, живой человек – не машина и должен иногда расслабляться, но рационализм предполагал, что подобной слабости надо по возможности избегать. Не всегда, конечно, удавалось зажать людей запредельно жестко, но, скажем, епископ Милана Карло Борромео еще в XVI в. осуждал карнавалы, пытался удалить из церквей животных и пресекал пляски на кладбищах. А герцог Максимилиан Баварский в начале XVII столетия запрещал магию, маскарады, совместные купания мужчин и женщин, гадания, обжорство, пьянство и «непристойные» речи на свадьбах[1350].

Художественная литература XVII–XVIII вв. четко отразила картину общества, разделенного на людей правильных и «неправильных». В «Синей Бороде» Шарль Перро рисует образ абсолютно асоциального типа, имеющего склонность убивать своих жен и хранить трупы в «кладовке». Это неудивительно. У него, так сказать, на бороде написано, что он человек неправильный, неунифицированный. Государство с такими расправляется, и не случайно убили Синюю Бороду драгун с мушкетером[1351]. Похожая картина у Перро нарисована и в «Спящей красавице», где королева, кушающая детей под соусом, не случайно рассудком двинулась, а потому, что по происхождению своему принадлежала к роду людоедов. Таких изолировать надо, а не на престол сажать, но королю больно уж деньги были нужны. Наконец в «Красной Шапочке» все до предела проясняется. Ну ладно, не поняла, девчонка-дуреха, что значат большие ноги и руки: бывают порой крупные бабушки. Однако большие уши должны были ее точно насторожить. Тем не менее дело дошло до больших зубов, и здесь уже изолировать от общества странную бабулю было поздно.

У Бальтасара Грасиана в «Критиконе» подход иной, иронический. Он высмеивает некую фантастическую Таможню Времени, на которой от всех юношей, желающих считаться зрелыми мужами, требуют перестать читать романы, комедии, а также несерьезные стихи (героические и назидательные можно!), избавиться от белокурых локонов и покрыть голову «волосами черными, траурно унылыми и длинными, <…> всегда быть бледными, в знак многих забот, <…> не выказывать аппетита к сладкому, – под угрозой прослыть малыми детьми, – но любить острое, кислое и кое-что соленое» [Ч. II, Кризис 1]. А Джонатан Свифт в «Путешествиях Гулливера» просто издевается над государством, высмеивая стремление Левиафана взять под контроль все возможные сферы жизни. Вот, например, проект некой Академии из третьего путешествия: «Профессор показал мне обширную рукопись инструкций для открытия противоправительственных заговоров. Он рекомендует государственным мужам исследовать пищу всех подозрительных лиц; разузнать, в какое время они садятся за стол, на каком боку спят, какой рукой подтираются; тщательно рассмотреть их экскременты и на основании их цвета, запаха, вкуса, густоты и степени переваренности составить суждение об их мыслях и намерениях: ибо люди никогда не бывают так серьезны, глубокомысленны и сосредоточенны, как в то время, когда они сидят на стульчаке, в чем он убедился на собственном опыте; в самом деле, когда, находясь в таком положении, он пробовал, просто в виде опыта, размышлять, каков наилучший способ убийства короля, то кал его приобретал зеленоватую окраску, и цвет его бывал совсем другой, когда он думал только поднять восстание или поджечь столицу» [Ч. 3, гл. VI]. Это не Оруэлл! Не «1984»! Это написано более чем на двести лет раньше и отразило идеи совсем другой эпохи.

Идею подобного рационального обустройства общества можно назвать «социальным месмеризмом». Австрийский врач Франц Антон Месмер в конце XVIII в. произвел настоящий фурор во Франции, где лечил людей с помощью открытого им «животного магнетизма». Сегодня месмеризм наукой не признан, но в тот момент манипуляции, которые совершал этот врач, внешне очень напоминавшие действия настоящих ученых, производили сильное впечатление на «просвещенную публику». Пациентам казалось, что их лечат на основе последних достижений науки. Она была тогда в моде, и, соответственно, в моде оказался Месмер. Отделить науку от псевдонауки обыватель был не в состоянии[1352]. Как ни парадоксально это выглядит сегодня, но в XVIII в. месмеризм «выступал в качестве проявления возведенной в абсолют веры в разум»[1353]. Похожим образом в качестве возведенной в абсолют веры в разум выступала осуществляемая государством унификация общества. То, что при взгляде из XX или XXI в. кажется дикостью, «просвещенным людям» XVII или XVIII столетий представлялось оптимальным способом решения наболевших социальных проблем.

«Лежат да хлеб ядят, яко червие