Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

нем правильные гражданские порядки, цели Господа нам не нужны. И получается, что Церковь не вступает в противоречие с Монархией, если та займется оптимизацией законодательства и правоприменения на основе мудрости всезнающего высокопоставленного интеллектуала. Вряд ли сам Декарт раздумывал о таких вещах, но в целом картезианский метод, коль взять его на вооружение, предлагал именно такой подход к делам гражданским. Если «достаточно правильно судить для того, чтобы правильно поступать»[1298], то умный картезианец вполне может браться за оптимизацию социума. Тем более что «каждый человек по мере сил обязан заботиться о благе других»[1299].

В-третьих, Декарт демонстрирует приверженность математическим доказательствам в исследованиях, отличая их от всех прочих[1300]. Понятно, что в XVII в. никто не строил моделей развития экономики (как принято сейчас), но сама приверженность математике показывает уверенность в том, что наш мир можно просчитать снизу доверху. Не будет в нем странностей и неожиданностей, не будет того, что принято именовать «черным лебедем»[1301]. Терпение и труд все перетрут с помощью разума, вооруженного правильными расчетами[1302]. Главное – твердо и решительно продвигаться вперед в своем деле. Если не бросаться из крайности в крайность (как делает заблудившийся путник), а идти в одном направлении, то выйдешь куда-нибудь. Может, и не к своей цели, но к чему-то такому, что лучше бесконечного блуждания по лесу[1303]. Понятно, что высокопоставленный интеллектуал-автократ с сильной волей имеет больше шансов «выбраться из леса», чем множество людей слабого ума, которые постоянно станут ссориться из-за выбора верного направления, ориентируясь то на солнце, то на мох.

Шведская королева Кристина, собиравшаяся учиться философии у Декарта, в конечном счете обрисовала его как человека слишком самоуверенного, гордого и презирающего других людей[1304]. А Александр Герцен через два столетия справедливо охарактеризовал общие основы его мировоззрения: «Декарт, ум чисто математический, исключительно механически рассматривал природу; что-то суровое и аскетическое мешало ему понимать все живое»[1305]. Живая жизнь утекала в целом из эпохи рационализма, стремившейся сделать мир математически правильным – рассчитанным и измеренным до деталей.

Левиафан всеобщего благоденствия

Ришелье – современник Декарта – стал энергично «выбираться из леса», двигаясь в избранном направлении без всяких сомнений. Он формировал новую фискальную государственную систему, не считаясь с протестами. Ришелье делал это, правда, лишь для обеспечения армии в ходе Тридцатилетней войны. Но уже король Людовик XIV – ярчайший представитель следующего поколения европейских государственных деятелей – прямо связывал разум с государственным строительством, счастьем и благом народа: «Я лишь хотел бы, чтобы вся цепь моих действий показала, что, хотя я никому не отдавал отчета, я тем не менее всегда поступал по велению разума. <…> Способствовать росту достоинства и поднимать достоинство, одним словом, делать добро – должно быть не только самой большой заботой, а еще и самым большим удовольствием для короля». В другом месте Людовик пишет еще яснее: «Мы должны думать о благосостоянии подданных больше, чем о нашем собственном. Кажется, они составляют часть нас самих, потому что мы голова целого тела, а они члены его. Только исходя из их собственных выгод, мы должны дать им законы; и та власть, которую мы имеем над ними, должна нам служить лишь для того, чтобы работать все эффективнее для их счастья»[1306]. Сам монарх тщательно организовывал свою жизнь, стараясь рационально распределять время между делами и удовольствиями, молитвами и обязанностями. Он вел себя как часы, которые никогда не должны давать сбоя[1307]. В общем, «король-солнце» видел себя не циничным эксплуататором в духе ортодоксального марксизма, а благонамеренным деспотом, использовавшим рационалистические идеи своего века и желавшим блага всем своим подданным.

О распространенности подобных представлений среди французов эпохи Людовика XIV свидетельствует любопытная заметка приехавшего в Россию Фуа де ла Невилля о Василии Голицыне – фаворите царевны Софьи. Восторженный француз пишет, что русский реформатор «хотел заселить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов – в храбрецов, хижины – в каменные дворцы»[1308]. Не исключено, что Василий Васильевич хотел также сделать траву на Руси зеленее, солнце ярче и воду мокрее. Но нам важно не то, насколько желания Голицына разошлись с его реальными возможностями, а то, что величие государственного деятеля Невилль оценивает не по захваченным землям или отрубленным головам, а по благим намерениям в отношении народа. И образованный русский вельможа, скорее всего, давал французу основания верить в это.

Но не все были согласны с таким подходом даже в отношении Людовика XIV. Лорд Болингброк считал его тираном, правившим не для блага народа. Он рассматривал свое королевство как доставшуюся ему от предков вотчину, с которой можно делать все, что угодно[1309]. При этом сам Болингброк выдвинул идею о Короле-Патриоте, действующем для блага народа, а не для себя лично и не для отдельных партий. Правлением, наиболее близким к идеалу, он считал правление Елизаветы в Англии[1310]. Иммануил Кант был еще более радикален, чем Болингброк, и называл деспотизмом всякую систему благоволения народу, при которой тот прав не имеет, но вынужден ждать счастья от правителя. Правление, по Канту, должно быть не отеческим, а отечественным. Примеры, близкие к идеалу, он видел в Великобритании, Нидерландах и Швейцарии[1311]. В общем, спор интеллектуалов мог идти о том, насколько конкретное правление того или иного правительства соответствует общим принципам, но сам принцип существования государства ради народного блага в XVII в. вполне утвердился.

И в России появилось «представление о том, что все реформы и связанные с ними лишения и жертвы служат одной великой цели – достижению “общего блага” (salus publica), которое представляется земным раем»[1312]. Эта концепция пришла в Москву через Украину в конце XVII в., но настоящего расцвета деятельность государства «ради общего блага» достигла при Петре[1313]. Особенно характерно в этом плане его знаменитое обращение к армии перед Полтавой, дошедшее к нам в изложении: «А о Петре ведайте, что ему жизнь его недорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего»[1314]. Феофан Прокопович создал на основе рационалистических посылок, найденных им в трудах Самуэля Пуфендорфа и других западных авторов, целую идеологию, «в соответствии с которой император был избран Богом, чтобы править своим народом ради его же (народа) блага»[1315]. После Людовика и Петра примерно о том же размышляли различные европейские монархи-реформаторы века Просвещения, решая двойную задачу: развивать разум – важнейшая цель Фридриха Прусского, приносить счастье народам – навязчивая идея Иосифа