Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

вширь. Характерно в этом плане мнение Клода Адриана Гельвеция, полагавшего, что все люди наделены правильным умом, а источником заблуждений являются или страсти, или незнание фактов, или терминологическая путаница[1273]. Заблуждения, по Гельвецию, оказывались лишь случайностью, а потому выходило, что, если энергично взяться за просвещение, разум восторжествует не только в узком кругу интеллектуалов, но и в масштабах всего общества. Гельвеций верил в возможности народа и объяснял, почему при этом умных людей так мало. Он показывал, как препятствуют развитию человека плохие формы правления, ошибки воспитания и слабоволие[1274]. Ему казалось, что, если научить правителей править, а воспитателей воспитывать, дело пойдет на лад. Примерно о том же писал Иммануил Кант, утверждавший, что непросвещенные люди – это те, кто по лености и трусости не желают взрослеть и самостоятельно пользоваться рассудком. Но если дать людям свободу, они активно двинутся к просвещению под руководством интеллектуальных лидеров[1275].

Сегодня образ жизни интеллектуального предпринимателя кажется нам вполне естественным: как же можно не интересоваться устройством мира и поиском нового? Но для Средневековья этот образ жизни был чужд. Средневековый человек старался всё истолковать символически, видя за окружающим его миром руку Господа, который через символы дает нам понять что-то важное о мире ином. Все вещи-символы – в одинаковой мере твари Божьи и носят на себе отпечаток Творца[1276]. Но в Новое время восприятие мира сильно изменилось. Конечно, оно по-прежнему было религиозным. До секулярной эпохи оставалось еще много времени. Но интеллектуальные предприниматели рассматривали себя «как орудия инструментального разума, обеспечивающие эффективную работу системы ради достижения божественных целей, ведь именно в этих целях, а не через знаки, Бог и являет себя в своем мире»[1277]. Проще говоря, статичный мир наблюдения за Богом трансформировался в динамичный мир сотрудничества с Господом ради решения задач, может, и непонятных нам, но чрезвычайно важных.

Возникновение интеллектуальных предпринимателей как определенной группы людей, связанных общими научными интересами и старавшихся поддерживать между собой связь, означало постепенное формирование «открытой науки», в которой «знания о мире природы во все большей степени становились общедоступными, а широкая публика бесплатно знакомилась с научными достижениями и открытиями. Тем самым научные знания превращались в общественное благо и свободно распространялись, а не находились в обладании у немногих посвященных, как было принято в средневековой Европе. Распространение знаний в рамках “открытой науки” требовало систематических сообщений о методах и материалах с использованием единого словаря и общепринятых стандартов»[1278]. Джоэль Мокир даже высказал предположение, что решающее значение в будущей промышленной революции имели «не блестящие индивиды и не безликие силы, управляющие массами, а небольшая группа не более чем в несколько тысяч человек, образовавшая творческое сообщество, основанное на обмене знаниями. Инженеры, механики, врачи и натурфилософы создавали кружки, главной целью которых был доступ к знаниям»[1279].

Конечно, на то, чтобы «открытая наука» (по Мокиру) привела общество к состоянию, в котором стал возможен технический переворот, потребовалось не меньше столетия. За это время не раз сменялись поколения интеллектуальных предпринимателей, и каждая новая генерация все больше отходила от средневековых стандартов. Но важно отметить, что начало процесса перемен связано именно с научной революцией XVII в. Именно тогда «чистый авторитет» начал утрачивать свое значение и интеллектуалы стали отказываться от устоявшихся представлений, если те расходились с наблюдаемыми фактами. Именно тогда стало под воздействием реформации возникать представление о возможности конкуренции идей и об отборе для проработки наиболее интересных из них[1280]. Интеллектуальные предприниматели все чаще прибегали к экспериментам, а не к ссылкам на религиозные и философские авторитеты. Они учились общаться с природой без посредников или по крайней мере используя их лишь как скромных советников, а не как учителей, чье мнение нельзя оспаривать. Происходил интеллектуальный переворот, значение которого трудно представить при взгляде из XXI в., когда подобный образ мысли стал для человечества привычным. Хотя в какой-то мере это, наверное, можно сравнить с произошедшим в России на глазах моего поколения отказом в социальных науках от марксистской идеологии, строившейся исключительно на авторитетах, а не на фактах.

Распространение интеллектуального предпринимательства в XVII в. значимо было и само по себе, но быстрое распространение представлений о важности инноваций в кругах политических еще больше способствовало трансформациям: элиты осознали наконец, что даже при наличии силы полезен бывает еще и ум. В этих условиях возникновение государства Нового времени непосредственно предоставляло интеллектуалам возможность мыслить, творить и изобретать. Ведь, с одной стороны, государствам нужны были такие изобретения, которые вели их к военным победам. А с другой – ученые готовы были творить новое. Государственный спрос стимулировал предложение на «рынке» новых идей. Существовавшие ранее ментальные, духовные и политические ограничители творчества стали разрушаться. Творцы выходили за рамки того, что считалось наукой в Средние века, а государство все более терпимо относилось к таким творцам, несмотря на складывавшиеся веками традиции и консервативную позицию церкви, заинтересованной в сохранении старых норм поведения. В итоге примерно за столетие Европа стала совершенно иной. «В 1700 г. мировоззрение образованных людей было вполне современным, – отмечал Бертран Рассел, – тогда как в 1600 г., за исключением очень немногих, оно было еще большей частью средневековым»[1281].

Это, конечно, относится лишь к наиболее развитым странам Европы. На периферии формирование нового мировоззрения шло с отставанием. Но даже в России Антиох Кантемир после смерти Петра I писал в своей сатире «На хулящих учение» о появлении поколения людей мыслящих, которые «толкуют, всему хотят знать повод, причину. // Мало веры подавая священному чину; // Потеряли добрый нрав, забыли пить квасу, // Не прибьешь их палкой к соленому мясу». Это было поколение тех, кто «в поту томится дни целы, // Чтоб строй мира и вещей выведать премену». Они хотят «вызнать руд свойства», «трав, болезней знания». Они могут «за любопытством одним лишиться покою // Ища, солнце ль движется, или мы с землею».

Впрочем, «интеллектуальные инновации возможны лишь в толерантных обществах, где даже возмутительные идеи, выдвигаемые эксцентричными индивидами, не обязательно вызывают яростную реакцию на “ересь” и “отступничество”»[1282]. Многие европейские государства, заинтересованные в инновациях, формировали в XVII–XVIII вв. более толерантную среду для интеллектуальных предпринимателей, чем та, что была раньше, и чем та, что сохранялась в условиях сильной инквизиции на Пиренейском и Апеннинском полуостровах[1283]. Тем не менее рационально выстроенное общество Нового времени плохо подходило для научно-промышленного прорыва. За исключением Англии и Голландии, готовивших уже тогда некоторые условия для прорыва[1284], в остальных европейских странах стали строить