Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

да и откроется вдруг поучение. Например, у Корнеля в трагедии «Дон Санчо Арагонский» королева Кастилии Изабелла учит своих «коллег»: «Самодержавный гнет – источник всех крамол; // Ты хочешь властвовать – умерь свой произвол» [II, 1]. А в корнелевском «Помпее» Цезарь говорит: «Знай: нет для Цезаря страшнее приговора, // Чем троном обладать, коль равен трон позору» [III, 2]. Наконец, герой «Ираклия» отвергает недостойный поступок: «Стыдиться буду я до гроба, что взошел // Ценою низкого злодейства на престол» [II, 7][1226]. И наши российские представители «догоняющего классицизма» от Корнеля, естественно, в назидательности не отставали. Например, Сумароков в «Вышеславе» поучал: «Вельможа ли, или вождь, победоносец, царь, // Без добродетели презрительная тварь» [IV, 6]. А Державин в знаменитом обращении к «Властителям и судиям» предлагал совершенно иной взгляд на проблему, чем Херасков, считавший царей богами: «Цари! – Я мнил, вы боги властны, // Никто над вами не судья, – // Но вы, как я, подобно страстны // И так же смертны, как и я».

Правителя, не способного утвердить надлежащий порядок в государстве, литература эпохи классицизма признавала и «нестройным царем», и «идолом гнусным», и «врагом народа»[1227]. Конечно, надежда на то, что царь исправится, убоясь стать «идолом гнусным» или «презрительной тварью», сегодня выглядит своеобразным «утопическим абсолютизмом». Не волнуют монарха мнения всяческих борзописцев. Но в политических воззрениях XVII–XVIII вв. «воспитание государя» представлялось проблемой, требующей серьезного анализа и ярких художественных образов. Думается, глубже всего в нее погрузился Жан Расин. Например, в «Гофолии» юному царю объясняют опасность придворных льстецов [IV, 3]:

Они тебе внушат, что соблюдать закон —

Долг черни, а не тех, кто властвовать рожден;

Что прихоть царская и есть источник права;

Что волен государь всем жертвовать для славы;

Что труд и нищета – удел людей простых;

Что надлежит пасти жезлом железным их.

Не испортиться царю, конечно, трудно, но еще труднее исправиться. За каким монархом в прошлом не водились грешки? Вести войну или подавлять восстания нельзя в белых перчатках. Но важно вовремя остановиться. Это явно удалось сделать Пирру – царю Эпира и сыну Ахилла – из «Андромахи» Расина. «Сколько я зарезал, сколько перерезал…» – мог бы сказать он, вспоминая участие в Троянской войне. Но время прошло, утихли боевые страсти, и появилась новая философия [I, 2]:

Тогда ведь гибло все: ахейской рати сила

Ни новорожденных, ни старцев не щадила,

Победа, вопли, кровь пьянили нас в ночи;

Не выбирали жертв разящие мечи.

Я сам свирепствовал: все на войне свирепы;

Когда ж стихает гнев – жестокости нелепы.

Я ныне не казнить, но миловать хочу

И рук в младенческой крови не омочу.

Коль греков так томит слепая жажда мести,

Пусть утоления ее в ином поищут месте.

А грекам очень хотелось убить сына троянского героя Гектора, чтобы, выросши, он не мстил за отца. Мир этой трагедии Расина по-прежнему остается страшным миром кровной мести. Вдова Гектора Андромаха не хочет выйти за влюбленного в нее Пирра, поскольку его отец убил ее мужа. Породниться с Пирром – лучший способ получить защитника для малыша, но Андромаха не согласна с тем, что сын за отца не отвечает: в ее глазах сын Ахилла – враг навсегда. Гермиона – невеста Пирра – спит и видит свою месть ему за то, что он вдруг предпочел ей Андромаху, вдову «врага народа». Орест, влюбленный в Гермиону, совсем «слетает с катушек», отказывается от любых велений разума и убивает Пирра ради женщины, которая его презирает. Да, в общем-то, и Пирр, несмотря на стремление к разумным поступкам, остается рабом страсти: провоцирует любящую его Гермиону упорным стремлением жениться на нелюбящей его Андромахе. И как же тут возобладать разуму?[1228]

Возможно, «Андромаха» – лучшая трагедия эпохи, показывающая, как сложно все устроено в мире, где хочется найти простые решения. Тем не менее драматургия классицизма их «находит». Она несет в этот мир три «мудрости». Во-первых, для стабильности страны нужна монархия. Во-вторых, для хорошей монархии требуется праведный монарх. И в-третьих, даже грешный монарх, подвластный влиянию страстей в прошлом, может стать праведным, прислушавшись к разуму. Думается, что именно в свете этих трех «мудростей» следует посмотреть на ключевую философско-политологическую книгу эпохи – «Левиафан» Томаса Гоббса.

«Пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии войны всех против всех»[1229]. Эту известную фразу из «Левиафана» порой трактуют узко благодаря буквально понятому слову «война». Люди прошлого часто сталкивались с войнами, а во времена Гоббса случилась самая разрушительная из войн на континенте – Тридцатилетняя. И практически в то же время разразилась тяжелая Гражданская война в Англии. Обстановка эпохи, конечно, влияла на автора «Левиафана» и на его читателей[1230], так же как, скажем, в XVI в. Варфоломеевская ночь повлияла на Жана Бодена в отстаивании французского абсолютизма[1231]. Но проблема на самом деле стоит шире. Мирный период без «общей власти» – это тоже война всех против всех, однако в иной форме, о чем говорит Гоббс уже на следующей странице. «Подобно тому как понятие сырой погоды заключается не в одном или двух дождях, а в ожидании этого в течение многих дней подряд, точно так же и понятие войны состоит не в происходящих боях. А в явной устремленности к ним в течение всего того времени, пока нет уверенности в противном. <…> Вот почему все, что характерно для времени войны, когда каждый является врагом каждого, характерно также для того времени, когда люди живут без всякой другой гарантии безопасности, кроме той, которую им дают их собственная физическая сила и изобретательность. В таком состоянии нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда, и потому нет земледелия, нет судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большей силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна»[1232].

Гоббс уточняет, что в данный момент в Англии ситуация уже совсем иная. Война всех против всех – дела давно минувших дней. Сохранилась эта война где-то у диких народов. Но если мы, несмотря на все законы государства