Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

лучшего. Появляется все больше женских портретов. И впрямь, если художник изображает радость, красоту, обаяние, то надо в первую очередь писать портреты очаровательных женщин, самой природой как бы предназначенных для такого рода искусства. В Русском музее есть блестящая серия портретов, отражающих эту важнейшую тенденцию новой эпохи. Великолепные «Смолянки» Дмитрия Левицкого – один из лучших примеров радостной европейской живописи второй половины XVIII в. Трудно представить себе героев «иконостаса радости» (даже мужчин) солдатами или полководцами, хотя войны в том веке, естественно, тоже были. Трудно представить себе этих героев людьми, страдающими от голода и болезней, хотя бедствия такого рода не растворились в спокойном течении истории. Трудно представить себе, что некоторые портреты написаны были уже в эпоху Французской революции, когда тщательно выстроенный и удобный для некоторой части общества «старый порядок» стал разрушаться. По какой-то причине, видимо, элита той эпохи полагала, что мир может быть обустроен для счастья большого числа людей, и понимание этих позитивных сдвигов является признаком глубины мышления. А мастера живописи изображали тех, кто прозревал главное, не отвлекаясь на мелкие шероховатости гладкого течения жизни. Успешен тот, кто выглядит успешно. Доволен жизнью тот, кто выглядит довольным. Располагай к себе людей и улыбайся: тогда эти люди примут тебя в свой круг и сделают твою жизнь благополучной.

Уже из эпохи Наполеоновских войн, выкосивших целое поколение европейцев, подобная живопись выглядела, наверное, странно. Но ведь до этого бедствия она отражала дух своего времени. Почему?

Глава 4

Несовременная модернизация

С модерным государством (государством Нового времени) в Европу пришли колоссальные изменения, затронувшие экономику, политику, общество, армию. Если смотреть на эти процессы из Средневековья, то, наверное, они представляются модернизацией. Если же смотреть на них из нашей эпохи, то вряд ли на ум придет подобное слово. Буквально все, что мы видим в общественной жизни XVII–XVIII вв., не соответствует представлениям о современности, сформировавшимся в XX–XXI столетиях. Это был, с нашей точки зрения, какой-то «немодернизированный модерн» или «несовременная современность». Когда начинаешь детально копаться в истории Нового времени, обнаруживаешь в том «модерне» зародыш явлений, которые в нашем «модерне» принято называть прорывом архаики. Фельдфебель, которого Скалозуб обещал дать просвещенным людям в Вольтеры, появился раньше самого Вольтера. А вольтерьянство стало своеобразной реакцией на философию рационально мыслящих европейских фельдфебелей. И российский фельдфебель занял свое прочное место в их ряду. Собственно говоря, по-настоящему приняла Россию в свои ряды именно фельдфебельская Европа XVII–XVIII вв.

«Цари суть Боги в мире зримы»

1636 год. Двадцать лет прошло со смерти Шекспира. Во Франции Пьер Корнель пишет трагедию «Сид», имевшую оглушительный успех. Там, кажется, все как у Шекспира: буйство страстей доводит героев до катастрофы. Дон Гомес оскорбляет дона Дьего из-за своей гордыни. Родриго – сын оскорбленного – убивает Гомеса из чувства мести. Химена – дочь убитого – страстно влюблена в Родриго, но требует у короля жестокого наказания убийцы. Страшно мучается бедняжка, разрываемая двумя одинаково сильными страстями: «Чтоб честь свою спасти и обрести покой, // Послать его на казнь и умереть самой» [III, 3]. В общем, судя по развитию сюжета, к концу трагедии на сцене должно лежать как минимум пять-шесть трупов, включая, наверное, инфанту кастильскую Уракку, тайно влюбленную в Родриго, однако не имеющую возможности сойтись с ним из-за разницы в их социальном положении.

Но что-то пошло не так. Оказывается, лишь «тот велик душой и доблестен вдвойне, // Кто кровной гордостью пожертвует стране» [IV, 2]. На сцене появляется такая неизвестная шекспировской эпохе «героиня», как страна. И к счастью для Родриго, у нее в этот момент есть куча проблем, а потому он ставит вопрос ребром [V, 7]:

Когда свершенного для отчей тени мало,

Скажите, что свершить, чтоб мщенье замолчало:

Сразиться с тысячью и тысячью врагов,

Провесть по всей земле бразды мои трудов,

Рассеять армию, взять лагерь голой шпагой,

Героев сказочных затмить своей отвагой?

И если этим смыть позволено вину,

То я готов на все, и я на все дерзну.

Вместо того чтобы отправиться на плаху или «по-шекспировски» устроить резню с родом Химены, втянув в поножовщину несколько поколений своих потомков, Родриго отправляется бить мавров и становится героем. Оказывается, так можно. Точнее, раньше было нельзя, но в новую эпоху стало можно. Ценности государства начинают теперь возобладать над традиционными ценностями. Нечего резать друг друга из-за страстей, когда надо резать врагов короля во славу государства! Так разумнее. В конце действа вместо горы трупов появляется новое задание от короля: «Осилив мусульман на наших берегах, // Разбив их замыслы, повергнув их во прах, // Ворвись в пределы их, боец всегда счастливый, // Ведя мои полки, опустошая нивы» [V, 7].

Шекспировский Гамлет умирал со словами «Дальше – тишина». Эти два слова стали символической границей старой эпохи. И, процитировав их, я завершил последнюю главу книги «Почему Россия отстала?» фразой «У ренессансного буйства страстей нет будущего»[1202]. Иное будущее явилось теперь в виде рациональной системы подчинения человека государству. Эта система не задавила человеческую страстность, а постаралась перенаправить ее в иное русло, не утихомирила страстного бунтаря, а взялась за формирование страстного этатиста, выполняющего свой долг перед монархом, а опосредованно перед самим Господом, стремящимся с нашей помощью к каким-то божественным целям[1203]. Ценности новой эпохи требовали гибнуть не в бессмысленной междоусобной резне, а в борьбе с общими врагами. И если их удается победить, то возникает хеппи-энд. Кровная месть пресечена мудрым решением короля Кастилии, Родриго прославлен, Химена станет его женой. Герой отправляется расширять границы государства. Трагедия содержит лишь пару трупов в начале действа. И даже трагедией-то текст Корнеля трудно назвать, поэтому автор уверял, что создал трагикомедию[1204].

Прошло несколько лет, и Корнель закрепил свое новое видение мира в «Горации», где, несмотря на иной сюжет, поставлена все та же проблема. Римлянин одерживает победу, а затем убивает свою сестру. И царь его прощает, поскольку благодаря успеху в битве произошло увеличение размеров государства: «Живи, герой, живи. Ты заслужил прощение. // В лучах твоих побед бледнеет преступление» [V, 2]. А дальше Корнель усложняет свою «политологию». Сомнений нет, что требуется служить великому государю. Но как быть, если он тиран и власть обрел незаконно? Если прошел при этом по трупам, поправ свободу? Не лучше ли будет в интересах государства устранить государя? Спор о преимуществах абсолютизма и демократии Корнель