Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

монархий», в котором утверждал, что король обладает всеми правами над подданными и их собственностью, поскольку такова воля Бога. Монарх должен, конечно, править по закону, но может при этом править сам закон, как ему угодно[1183]. Сын Якова Карл I вступил в конфликт с парламентом, руководствуясь именно этой теорией, причем ведя себя на практике значительно более бескомпромиссно, чем отец. На протяжении долгих лет каждая из сторон сохраняла уверенность в том, что обладает правом творить закон в Англии. В конечном счете полемика завершилась гражданской войной, показавшей, что не только монарх с парламентариями, но бóльшая часть общества имеет по данному вопросу разные мнения. С первых лет своего правления Карл «искренне верил, что королевская власть абсолютна, а парламент – просто дополнительный инструмент финансирования его потребностей в военное и мирное время. Одного объявления его королевского желания достаточно, чтобы внушить покорность»[1184]. Но в обществе было немало людей, искренне веривших в права народа. Когда нуждающийся в деньгах король прибег к принудительному займу, один из неплательщиков на суде сослался на Великую хартию вольностей, которую нельзя нарушать. Тем не менее, когда вопрос о правах короля в финансовой области был передан в суд (1637–1638 гг.), тот семью голосами против пяти вынес решение в пользу монарха. «Король есть закон (rex est lex)», – заявил судья. А роль Хартии несущественна[1185]. Среди теологов и юристов той эпохи многие считали, что монарх владеет всем в своем королевстве[1186]. По религиозным вопросам были столь же сильные расхождения взглядов, как и по экономическим. Когда Карл реформировал англиканство, он полагал, что имеет на это право как глава национальной церкви. Но парламентарии полагали, что вера англичан – это та вера, которая утвердилась в благословенные времена Елизаветы, а всякие иные толкования идут от иезуитов и арминианцев. В судебных делах возникали похожие истории. Король полагал, что может сажать непокорных, даже если они парламентарии, но судьи в некоторых случаях вставали на его сторону, а в некоторых – на сторону народных представителей[1187].

Абсолютная уверенность в своих правах не была для Карла политической игрой. Перед лицом смерти он сохранял приверженность все тем же взглядам. На суде, приговаривавшем его к казни, Карл подчеркивал, что именно его власть происходит от Бога, именно ему вверена Господом забота о свободах своего народа и именно он отстаивает эти свободы больше, чем кто-либо иной[1188]. Когда его называли изменником, он громко смеялся в ответ, уверяя судей, что сюзерен никак не может быть таковым, поскольку измена – это преступление перед сюзереном. Когда ему заявили, что он является лишь королем, который избран народом и ныне приведен в суд именем народа, Карл возражал, что «Англия никогда не была выборной монархией, это наследственная монархия последние тысячу лет»[1189]. И если бы на суде в тот момент присутствовал Гуго Гроций, он встал бы, наверное, на сторону Карла, поскольку считал, что нельзя низлагать даже тех монархов, которые злоупотребляют властью. Здравый смысл Гроция подсказывал ему, что такая политика может послужить причиной бедствий[1190]. И здравый смысл, как мы из истории знаем, мыслителя не подвел.

Карла казнили, «на его место» пришел Оливер Кромвель, а вопрос о том, кто творит закон, так и остался нерешенным. Лорд-протектор подмял английские вольности решительнее, чем это пытался делать король, на что поэт Эндрю Марвелл в «Горацианской оде на возвращение Кромвеля из Ирландии» лаконично заметил: «Напрасно вопиет закон // К правам прадедовских времен: // Права сегодня в силе, // А завтра их забыли». В эпоху реставрации (при Карле II) вновь возобновилось противостояние монарха и парламента, обостренное разным пониманием того, кто творит закон. Король полагал, что имеет право собирать парламент, когда захочет, и вновь сажал непокорных в тюрьму, а оппозиция настаивала на том, что без народных избранников страна существовать не может. Но в целом характер конфликта сильно изменился. Напуганные ужасами недавней гражданской войны английские элиты старались удержаться от применения силы. Именно в эпоху Реставрации сформировались две группировки (прообразы будущих партий – тори и виги), одна из которых – «партия двора» – была склонна поддерживать все права и привилегии трона, а вторая – «партия страны» – хотела защитить ее «от излишних обременений на имущество и ограничений прав и свобод»[1191].

Первая группировка пугала общество опасностью новой смуты в том случае, если парламент ограничит власть короля, тогда как вторая – опасностью реставрации католицизма в том случае, если монарху дать волю проявлять свои личные склонности в религиозных вопросах. «Партия страны» не отрицала монархии, но, скорее, видела короля не автократом, а лишь арбитром, которого парламентарии время от времени приглашают решить спорный вопрос. Карлу, конечно, такая перспектива не нравилась. Под конец жизни он стремился править без парламента, обеспечив финансовую поддержку со стороны Людовика XIV[1192][1193]. Но для сохранения такой системы нужен был умный монарх-манипулятор, способный умело строить внешнюю политику и сохранять поддержку разных групп внутри страны. После кончины Карла выяснилось, что его брат и преемник Яков II не обладает теми качествами, которые нужны королю в столь сложной ситуации. Возможно, трактаты Локка о правлении как раз и писались ради обоснования той точки зрения, что Якова к трону допускать нельзя[1194]. Как бы то ни было, но столкновение разных представлений о законности обернулось в итоге Славной революцией, сменой династии и трансформацией отношений между короной и парламентом. В середине XVIII в. Давид Юм имел уже основания, опираясь на английский опыт, писать: «…ныне относительно цивилизованных монархий можно утверждать то, что ранее говорилось только для восхваления республик, а именно что в них правят законы, а не люди. Оказывается, в них могут существовать порядок, последовательность и постоянство до такой степени, что это вызывает удивление. Собственность там в безопасности; промышленность поощряется; искусства процветают; и монарх живет безопасно среди своих подданных, как отец среди детей»[1195]. Полвека спустя французы казнили своего монарха, показав, что Юм не вполне адекватно оценивал положение дел на континенте. Но применительно к Англии его слова в основном подтвердились, хотя другой шотландский мыслитель, Адам Фергюсон, обращая внимание на проблему правоприменения, высказывался в 1767 г. крайне пессимистически: «Самые справедливые законы, существующие лишь на бумаге, совместимы с самым отпетым деспотизмом на практике. В законе Англии присутствует даже суд присяжных, хотя реальное судопроизводство грешит произволом и насилием»[1196].

Что касается французов, то они до революции писали о законах расплывчато. В знаменитой работе «О