Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

мифологизация старой Руси была важна для славянофилов, поскольку помогала формированию нового политического сообщества в XIX в. Она сплачивала разные группы вокруг патриархальной идеи, которая противопоставлялась идеям западников[1162]. Но на самом деле весьма спорно как то, что Земские соборы были истинно представительными органами, так и то, что их собирали лишь для выслушивания доносящихся из глубинки мнений. Представительность соборов была совершенно несопоставима с представительством нынешних парламентов, но значение некоторых из них явно не ограничивалось высказыванием мнений. «В начале XVII в. Михаил Федорович не раз обращался к соборам с просьбой “дать денег” и затем собирал определенное собором вспоможение, ссылаясь на его приговор. Это выходит за пределы простого совещания»[1163]. Сбор налогов требовал конкретных договоренностей с влиятельными фигурами, без которых трудно было ожидать успехов при осуществлении фискальной политики в условиях разрушенного Смутой госаппарата. Реальные соборы представляли собой скорее пространство, где шла острая политическая схватка и достигались компромиссы, чем славянофильскую идиллию восторженного слияния монархии с народом[1164]. Подобная идиллия, согласно которой в нашем обществе нет борьбы групп интересов, а есть лишь стремление монарха реализовывать единый интерес всего общества, существовала лишь в головах теоретиков, но не в реальной жизни.

Иного рода мифологизация соборов была предпринята в советской науке 1950-х гг. Академик Михаил Тихомиров выводил их появление из существовавшей «в XVI в. прочной традиции сословного представительства», а в доказательство наличия этой традиции привел даже события XV в., когда Иван III перед походом на Новгород советовался с князьями, боярами и епископами[1165]. Любой монарх, кроме безумного, всегда держит совет с приближенными, и трудно понять, почему это нам что-то говорит о представительстве. Возможно, статья Тихомирова просто являлась отражением патриотического культа, сложившегося в поздние сталинские времена: наши традиции, мол, не хуже любых «ваших» традиций.

В наше время Земские соборы вызывают скорее скептические оценки, чем восторженные. В значительной мере они основаны на «западнической» привычке считать Московию тиранией, возникшей под воздействием записок иностранных путешественников по Руси, в которых часто давались далеко не восторженные «политологические» оценки «московитской» системы правления. Впрочем, если не валить все мемуары в кучу, а попробовать в них разобраться, тираническая власть будет выглядеть не столь однозначной. Можно понять «русофобскую» позицию императорского посла Сигизмунда Герберштейна, посетившего Московию в первой половине XVI в. Чуть раньше, в 1519 г., ему лично довелось успешно защищать сословные права в Штирии перед Карлом V[1166]. На фоне германских ландтагов и особенно рейхстага права московитов казались послу ничтожными. Но возможно, если бы он приехал на Русь из Кастилии, где Карл V как раз подавил восстание коммунерос, или из Франции веком позже, когда «накрылись медным тазом» Генеральные штаты, контраст между Востоком и Западом не выглядел бы столь сильным. С размышлениями о внутреннем строе русских Адама Олеария, посетившего Россию при правлении Михаила Романова, – другая проблема. Автор отмечал, что управление здесь должно считаться находящимся в близком родстве с тираническим. Государь один управляет страной, а подданные – от князей до простонародья – являются его холопами. В общем, Олеарий демонстрирует стандартный набор претензий. Но, переходя от наблюдений к «политологии», путешественник вдруг отмечает, что общее отличие закономерного правления от тиранического состоит в том, что в первом соблюдается благополучие подданных, а во втором – личная выгода государя[1167]. Но если так, то можно ли сказать, что современник нашего Михаила Федоровича Карл I Стюарт соблюдал благополучие народа, и не за это ли благодарные подданные отправили его на плаху? Можно ли сказать, что именно благополучие подданных ставили во главу угла кардинал Мазарини и Никола Фуке, известные большими масштабами коррупции? Можно ли сказать, что державы, участвовавшие в Тридцатилетней войне (а она шла на Западе как раз в то время, когда Олеарий путешествовал по Востоку), действовали в интересах народов и, в частности, ради этого перебили до трети населения германских земель? Много вопросов вызывает «политология» Олеария, если в нее внимательно вчитаться. Тем более что чуть дальше в своем тексте он вдруг замечает, сколь многое у русских за последнее время переменилось: государь стал благочестивым и как отец родной стремится не допустить бедности ни одного своего крестьянина, раздавая пособия страждущим в случае неурожая[1168]. Видимо, тирания при благословенном правлении Романовых рассосалась и осуждения достойны были лишь годы царствования Ивана Грозного да, может быть, Смутные времена? Нетрудно догадаться, почему путешественник предпочел писать плохо о прошлом и восторженно о том времени, когда ему лично надо было иметь дело с русскими. Но, догадавшись, стоит, наверное, проявить некоторый скепсис в отношении путаной «политологии» путешественников.

Краткий срок существования Земских соборов может вызвать представление о том, что этот институт был на Руси неким случайным элементом, которым по большому счету вообще можно пренебречь. Однако на самом деле его быстрая смерть является признаком не застойного существования Руси, а, напротив, ускорения движения. Если к системе представительства наша страна перешла с большим отставанием от западных стран, то к абсолютизму – с гораздо меньшим. И в полном соответствии со сложившейся в абсолютистских государствах практикой Петр представительство ликвидировал. Царь стал вытряхивать из своего народа деньги, опираясь на бюрократию, подкрепленную армией, и не советуясь с теми, кто в новых условиях потерял способность содействовать концентрации ресурсов в государевой казне. Еще один скептический выпад по адресу соборов – их бессилие и соглашательство. Некоторые авторы жестко разделяют Запад и Россию, уверяя, например, будто в большинстве раннемодерных государств власть была разделена между разными группами – религиозными (Церковь), экономическими (города), политическими (сословия) – и все они представляли свои интересы в парламентах, тогда как в Московии интересы представлены не были, а на ассамблеях военная элита лишь консультировалась с «нижними чинами»[1169]. Думается, что размышлять подобным образом – значит впадать в анахронизм. Если подходить к соборам по меркам современного парламентаризма, то они, конечно, могут вызвать лишь скепсис. Любые органы сословного представительства в Европе, как отмечалось выше, не были похожи на современные парламенты. Но они делали именно то, что требовалось от них в раннемодерную эпоху. Не всегда мы имеем сведения о дискуссиях, которые велись на соборах, но в том случае, когда имеем, можно видеть, что обсуждения бывали обстоятельными, как, например, на Соборе 1642 г., решавшем вопрос, следует ли воевать за Азов[1170].

Логичнее было бы разграничивать парламенты не на правильные и неправильные, а на сильные и слабые. Скажем, сильными были английский парламент и польский сейм, которые действительно ограничивали возможность монархов аккумулировать финансовые