Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

постоянным учреждением, а собирался королем лишь по мере нужды. В основном тогда, когда надо было попросить денег для армии. Если, скажем, монарх готов был какое-то время обходиться без войны или же находил иной способ ее ведения помимо взимания налогов (займы, пошлины или контрибуции с побежденного противника), то парламент мог вообще не собираться долгое время. В текущем управлении королевская власть вполне способна была без него обойтись.

Во-вторых, парламентарии занимались не госуправлением, а отстаиванием своих вольностей и ходатайствами о нуждах сословий. Иначе говоря, парламент не был одной из ветвей власти. Он был лоббистом по отношению к власти. Депутаты стремились к тому, чтобы король не грабил общество «по беспределу», а забирал деньги в разумных пределах в соответствии с достигнутыми договоренностями: говоря нашим современным языком, поступал «по понятиям».

В-третьих, парламент не представлял собой единого целого. Депутаты собирались по сословиям. Каждое из них подавало голос отдельно, т.е. вступало в переговоры с монархом не от имени общества, а только от своего. Некоторые сословия не были вообще представлены, а представленные могли соперничать между собой в лоббизме. По сути, они были конкурентами в борьбе за право сохранить свои деньги от покушения монарха. Получалась игра с нулевой суммой, а вовсе не борьба за такую цивилизованную фискальную политику, которая позволяла бы оптимально распределять ресурсы общества.

В-четвертых, депутаты могли отказать королю в повиновении, если переговоры не приводили к успеху. Не имелось ни устоявшихся правил, по которым могли бы развиваться эти отношения, ни специального органа (типа Конституционного суда), который определял бы, кто прав, а кто виноват в споре. Монарх и сословия больше напоминали врагов, ведущих переговоры о перемирии, чем партнеров, совместно делающих общее дело.

Пожалуй, Венеция – это единственный в Европе случай, когда представительные институты специально создавались в качестве органов власти, а не в качестве органов, ведущих с властью переговоры для ограничения ее финансовых амбиций. Но здесь мы имеем как раз то исключение, которое не опровергает, а подтверждает правило, поскольку венецианцы, как это ни парадоксально, через представительные институты стремились не к развитию, а к ограничению демократии. Историк Павел Лукин показал, что чуть ли не с первых веков существования города его жителей беспокоили конфликты, связанные с той слишком большой ролью, которую играла в политических процессах народная стихия. И для обуздания этой стихии Венеция стремилась перейти к правлению олигархическому, что требовало соответствующей организации[1097]. Проблема эта неудивительна: в той или иной мере она беспокоила все средневековые и ренессансные европейские города, где бушевали народные страсти, но лишь Венеция смогла найти возможность политически решить (или, скорее, смягчить) ее проявления.

Во главе системы управления республикой стоял Большой совет, куда входили все венецианцы благородного происхождения, которым исполнилось 25 лет, и часть тех, кому стукнуло лишь 20. Несмотря на значение дожа, его «царская власть» была ограничена так, что он не мог принимать важнейшие решения единолично. Более того, венецианцы старались, чтобы все благородные семьи города в той или иной степени оказались причастны к власти и олигархический принцип правления не мог трансформироваться в тиранический[1098]. Таким образом, в Венеции власть оказалась в руках органа, напоминавшего парламент, но, по сути дела, существенно от него отличавшегося. Олигархическое правление существовало именно для того, чтобы не было ни царского, ни демократического.

Возможности парламентаризма серьезно различались в разных странах Европы в зависимости от соотношения сил монархии, аристократии, дворянства и городов. Соответственно, и его значение для развития государства было разным[1099]. Общая логика развития системы, которую Егор Гайдар называл демократией налогоплательщика, выглядит примерно следующим образом. Инициатива исходит сверху. Монархия нуждается в средствах для ведения войны, и, поскольку общий рост стоимости боевых действий возрастает по мере развития огнестрельной революции, королевская власть вынуждена прибегать к поддержке общества при решении вопросов финансирования. В общих чертах парламент – это институт, который не является одной из ветвей власти, но должен на определенных условиях обеспечить ее финансовую поддержку. Если общество примитивно, «парламентариями» будут в основном агенты государства, т.е. высшая власть советуется со своими людьми о том, как и сколько денег они могут вытащить из карманов обывателей. При сложном рыночном устройстве картина меняется. Обыватель может заплатить больше, поскольку в среднем стал богаче, но вытащить богатства из его карманов простому агенту правительства оказывается трудно. Деньги ведь не лежат в кубышках, а «растворяются» в сложных финансовых операциях, и только сам «оператор» может их оттуда извлечь. Таким образом, парламент сложно устроенного общества – это система представительства, в которой участвуют не государственные агенты, а обладатели ресурсов, реально принимающие решение, как, сколько и в какое время они дадут государству денег. Осложняет отношения «верхов» и «низов» то, что у государства нет ни необходимой информации о возможности мобилизации средств обществом, ни достаточного инструмента насилия для того, чтобы получить нужные суммы. В этой ситуации решение финансовых проблем возможно только через переговоры, причем не столько с представителями общества, сколько с теми, кто контролирует ресурсы. Парламент становится местом для дискуссий. И вовсе не в силу демократичности менталитета европейцев, а в силу того, что лишь с помощью обсуждения можно найти компромиссное решение, позволяющее обладателям денег раскошелиться в той мере, в какой они считают нужным поддерживать государство. Понятно, что подобные дискуссии очень далеки от мирных дискуссий, происходящих ныне. Обе стороны стараются давить друг на друга. У государства есть сила, которую можно применить в том случае, если общество оказывается несговорчиво. Не менее важную роль играет сила соседних государств, которые могут осуществить вторжение и ограбить общество так, что любое налогообложение покажется мягким. При этом давление налогоплательщиков на власть определяется возможностью утаивания ресурсов, которые монарху без сильного бюрократического аппарата трудно вытаскивать из «кубышек». По мере становления такого аппарата роль парламентов снижается, но в тех случаях, где обществу удается заблокировать развитие наемной армии и бюрократии, парламентаризм остается весьма значимым явлением. Более того, поскольку разные социальные группы начинают осознавать свои интересы и стараются расширить влияние, сильные парламенты изыскивают возможность вторгаться в те сферы жизни государства, в которых правители обычно не хотят видеть посторонних. Парламенты могут принимать все более активное участие в решении вопросов законодательства, наследия престола и управления финансами. Монарх может даже советоваться (или делать вид, что советуется) с ними по стратегическим вопросам войны и мира. Если государство после периода слабости восстанавливает свою мощь, парламентариев вновь запихивают в отведенную им нишу. Если же восстановить мощь не удается, орган сословного представительства начинает все больше походить на современный парламент.