Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

себе различные права, благодаря которым росло благосостояние городов и увеличивались фискальные поступления. Кортесы закрепляли взаимовыгодный союз короля с третьим сословием: одна сторона бесплатно получала свежую «рыбу», а другая (столь же бесплатно) – удочку для рыбной ловли. Союз этот расцветал в XIII и XIV вв., однако в XV столетии стал постепенно распадаться[1049]. Еще в XIV в. король мог брать без позволения лишь то, что предписывалось местными фуэросами. Для большего нужна была санкция кортесов[1050], и народ стремился охранять свои права. Но со временем монарх становился все сильнее, подавлял сопротивление горожан и фактически приобретал возможность собирать налоги без санкции общества. В такой ситуации кортесы ему стали не столь уж нужны. Формально испанские монархи даже в XVI в. обязывались просить разрешения кортесов на осуществление фискальной деятельности, и потому, в отличие от Франции, им приходилось собирать представителей сословий. Однако на практике, если нельзя было взимать налог, но очень хотелось, короли обходились без их санкции. Например, алькабалу (пятипроцентный налог с продаж) постепенно превратили в постоянную королевскую ренту. А в 1406 г. на Толедских кортесах депутаты хоть и вотировали монарху субсидию, значительно меньшую, чем он запрашивал, но зато разрешили брать в дальнейшем деньги самостоятельно, чтобы (по словам инфанта Фернандо) не увеличивать без нужды расходы на содержание кортесов. Изабелла Католичка в конце XV в. кортесы не собирала, но сознавала, что делала это незаконно. А внук ее, Карл V, в XVI столетии, наоборот, чтил законы и исправно парламентариев собирал, но при этом «выкручивал им руки» так, что неизменно добивался согласия на большие субсидии[1051].

Когда Карл Габсбург, внук германского императора, родившийся во Фландрии и принадлежащий к австрийской династии, приехал править Кастилией, многие там считали, что он должен быть скорее администратором, чем хозяином королевства[1052]. Но ситуация быстро изменилась. В начале правления Карла кортесы выделяли ему субсидии, однако были смущены тем, что король собирается проводить много времени за рубежом и тратить там кастильские деньги на военные проекты Империи, не имеющие отношения к делам Пиренейского полуострова. Карл деньги охотно принимал, а к жалобам сословий не прислушивался, что постепенно создало конфликтную ситуацию. «Геополитические» задачи, которые брал на себя монарх, являвшийся для Испании иностранцем, разрушали устоявшиеся за века отношения короля с налогоплательщиками. В конечном счете конфликт породил восстание коммунерос. В 1520 г. выступили жители Толедо и Сеговии. Вместе с другими городскими общинами, обладавшими правом голоса в кастильских кортесах, они сформировали временное правительство. Но восстание было подавлено. Победивший монарх постарался проявить милость к побежденным городам. Он декларировал свое уважение к ним и трансформировал систему управления. Однако субсидии на ведение войн продолжал брать регулярно, поскольку крайне нуждался в деньгах. Кортесы могли обсуждать денежный вопрос, но всегда проявляли покладистость и больше не бунтовали. Поскольку фискальное бремя возрастало, депутаты порой говорили королю, что народ разбежится из-за обнищания. Тем не менее они послушно голосовали за предоставление монарху новых средств[1053].

В такой ситуации города сами стали меньше интересоваться кортесами. На заседания приглашались в основном города королевские, тогда как населенные пункты, находившиеся в зависимости от разных сеньоров и Церкви, теряли право голоса. Представители королевских городов сильно отличались от современных парламентариев. Их избирали не горожане, а лишь члены городского совета. Причем исключительно из собственной среды[1054]. В целом можно сказать, что кастильские кортесы XVI–XVII вв. представляли собой форму прямого (хотя весьма напряженного) диалога между короной и олигархией восемнадцати свободных городов. Хотя кортесы не имели законодательной власти, испанский монарх использовал этот институт в качестве площадки для объявления важных государственных инициатив, провозглашения законов и ордонансов, касающихся судеб всего королевства[1055]. Последние кастильские кортесы были созваны в 1665 г. (на полвека позже последних Генеральных штатов) и затем возродились лишь в Наполеоновскую эпоху[1056].

За пределами Кастилии на землях, подчиненных испанскому королю, ситуация была похожей. Кортесы Арагона, Каталонии и Валенсии, а также сословия в Палермо и Неаполе проявляли покладистость и раскошеливались на ведение войн[1057]. Некоторые экстраординарные налоги, введенные в XVI в. в Милане, Неаполе и на Сицилии, со временем превратились в регулярные и вообще не требовали согласия общества[1058]. В Неаполе существование парламента прекратилось в 1642 г.[1059]

Еще одной территорией, находившейся в зависимости от испанского короля, были Нидерланды, однако история их отношений с Мадридом оказалась совершенно иной. В Нидерландах с их богатыми городами значение представительства было велико с самого начала. Фридрих Шиллер в свое время весьма романтично, хотя, конечно, с некоторым преувеличением, отмечал: «Нидерланды защищались плотинами от океана и конституциями – от своих государей»[1060]. Например, граф Фландрии в XIII в. сильно зависел от своих городов, поскольку увяз в долгах и лишь бюргерство могло предоставить ему поддержку в такой ситуации. «Хотя городам не было даровано формальное право вмешательства в дела управления, они стали оказывать значительное влияние на общую политику»[1061]. Для получения от них финансовой поддержки граф должен был постоянно вести переговоры, что нашло отражение в создании коллегии эшевенов пяти «добрых городов»: Брюгге, Гента, Ипра, Лилля и Дуэ. Несмотря на ограниченность своих полномочий, коллегия часто давила на графа. Реальная политика определялась в ходе торга. Одна сторона склонялась к абсолютизму, другая – к республиканским началам, но они вынуждены были сотрудничать из-за сохранения французской угрозы[1062]. Иная система ограничения власти правителя сложилась в епископстве Льеж. При слабых епископах, которые назначались со стороны и мало интересовались местными делами, реальная власть оказалась в руках капитула. Но он не мог, естественно, обладать той легитимностью, которой обладал у себя, скажем, граф Фландрии. Поэтому возникал вакуум власти, приводивший к постоянным межклановым конфликтам. Завершилось это в 1316 г. соглашением, в соответствии с которым епископ должен был управлять княжеством в согласии «с волей страны»[1063]. Поэтому Льеж оказался устроен наиболее демократично в сравнении с другими нидерландскими землями.

Генеральные штаты Нидерландов как собрание представителей Штатов отдельных земель были созданы в 1430-х гг. герцогом бургундским Филиппом Добрым, который тогда был сеньором этого региона. Собирались Штаты в Брюсселе, где находился двор герцога. При сильных сеньорах их полномочия были невелики. Филипп с 1438 г. стал облагать высокими таможенными пошлинами шерсть, а затем и другие товары. Его сын Карл Смелый попытался унифицировать налоговую систему, чтобы больше брать денег с «недогруженных» земель. Эта попытка вызвала сопротивление, и герцогу пришлось отказаться от своих намерений. Более того, после гибели Карла его юная дочь