Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

на введение тальи[1008]. Ее стали собирать королевские служащие по всей стране[1009]. К 1460 г. талья стала давать более половины всех налоговых поступлений. А доходы от домена, игравшие раньше ключевую роль, обеспечивали менее 5%[1010]. Характерно, что в Англии XV в. постоянный прямой налог не ввели, поскольку парламент был силен, а стране не угрожала опасность. Хотя высказывается предположение, что, проживи сильный король Генрих V подольше, он мог бы продавить решение[1011].

Победы в войне укрепили авторитет монархии. В результате Генеральные штаты не только перестали выполнять функции правительства, но и утратили свое значение в качестве переговорщика, направленного к королю обществом. Они «согласились на все, что от них требовалось; вручив королю и власть, и оружие, они сошли со сцены. С этих пор постоянная роль их прекращается»[1012]. Английский посол отмечал, что Людовик XI облагает налогами население с помощью простых эдиктов в отличие от королей Англии и Кастилии, а также от императора[1013].

Русский историк Николай Кареев сказал о французских Генеральных штатах, что главным результатом их деятельности в XV в. стало создание постоянных налогов и постоянной армии, опираясь на которые «королевская власть мало-помалу и сделалась абсолютной»[1014]. Здесь, кстати, кроется важнейшее отличие истории системы представительства во Франции (и ряде других европейских континентальных стран) от истории этой системы в Англии. Островное положение Англии и связанная с этим естественная защищенность от соседей обусловили отсутствие большой армии, опираясь на которую монархи могли бы ликвидировать парламентаризм. Тюдорам и Стюартам парламент не дал таких финансовых возможностей, которые появились благодаря военной опасности у Валуа и Бурбонов. Соответственно, французское сословное представительство само себя похоронило, тогда как английское сумело выжить и окрепнуть[1015].

Конечно, сословное представительство во Франции умерло не в один день. При Карле VII был случай, когда собрание не состоялось; был другой, когда оно разделилось на два; однажды Штаты собрали, но они работали только день, в другой раз – только четыре дня. Людовик XI лишь раз собирал Генеральные штаты за все время своего правления, а в остальных случаях использовал для совещания с «народом» собрание нотаблей, т.е. сведущих людей, которых он определял по своему собственному выбору[1016]. В 1523 г. Франциск I отменил разделение бюджета на ту часть, которую он сам свободно формирует, и ту, которая формируется налогами с одобрения Генеральных штатов[1017]. Сделать это было тем проще, что данный орган при его жизни не функционировал. Это уже означало полную деградацию Генеральных штатов как института. В общей сложности период по-настоящему высокой его активности составил около ста лет, что примерно соответствовало продолжительности войны между Англией и Францией. Уже при Франциске I венецианский посол во Франции сообщал на родину, что королевская воля теперь всё: «…не найдется никого, кто решился бы слушаться своей совести, раз это было бы ослушанием воли короля»[1018]. Временами, правда, Генеральные штаты «воскресали». При сильном короле Франциске I вполне обходились нотаблями, но, если власть становилась слабее, Штаты вновь реанимировались для ведения переговоров. Так обстояло дело в эпоху религиозных войн. Пять раз собирались Генеральные штаты в период с 1560 до 1598 г. И казалось, они вновь стали сильными. В 1576 г. в Блуа правительство девять раз просило их о деньгах и каждый раз получало отказ[1019]. Но когда с победой Генриха IV королевство вновь окрепло, потребность в мнении сословий окончательно ушла в прошлое. Последний раз их пригласили собраться в 1614 г. На этом собрании имел место характерный диалог власти и общества. В ответ на просьбу депутатов от третьего сословия снизить талью было сказано, что у Генеральных штатов есть лишь две функции – передавать монарху жалобы народа и оказывать помощь королю. Что же касается налогов, то их можно, пожалуй, обсудить в Королевском совете. Через два дня огласили размер бюджетного дефицита, и стало ясно, что никакого снижения не будет[1020].

После этой циничной истории королевская власть более полутораста лет полностью игнорировала Генеральные штаты. Лишь острый финансовый кризис, возникший в годы правления Людовика XVI, заставил вновь собрать раздраженные сословия, и это послужило толчком к Великой французской революции.

Конечно, говоря о сословном представительстве, следует иметь в виду, что, кроме Генеральных штатов, существовали штаты провинциальные, а внутри провинций регионы могли иметь собственные органы, выражающие мнение сословий. В ряде мест представительство сохранялось и тогда, когда Генеральные штаты приказали долго жить, причем оно обладало определенными правами[1021]. Но во второй половине XVII в. нигде уже, кроме Бретани и Лангедока, сословия не собирались[1022].

Уход с политической сцены «парламента» как системы представительства оставил пустым место, которое попытался занять Парижский парламент, являвшийся лишь судом, несмотря на свое название. Он обладал правом регистрации королевских актов. Считалось, что, хотя именно монарх издает ордонансы (законы) и эдикты (особые законы), он должен учитывать традиции страны и не допускать волюнтаризма. Если парламент вдруг сочтет, что подобные нарушения имеют место, он может подать ремонстрацию – письменный протест в отношении королевского законотворчества. При этом король имел право ее отклонить, соблюдая необходимую процедуру[1023]. Иными словами, парламент выполнял скорее совещательную функцию при монархе, чем властную. Он был не органом госуправления, а, скорее, инструментом, с помощью которого монарх мог принимать продуманные решения, не подрывающие авторитета власти. Однако на практике король был больше заинтересован в том, чтобы обойти парламентские ограничения, а не в том, чтобы править с учетом советов мудрых мужей. Легисты ввели формулу: «Чего хочет король, того хочет и право»[1024]. Королевская власть стремилась максимизировать свои полномочия в разных сферах. Она вторгалась, например, в область, подведомственную судам духовным. Что же касается парламента, то считалось: он «должен быть силен, но лишь до тех пор, пока верен. Эта формула и определяет границы его компетенции. Они простираются на все, когда нужно помочь государственной власти; они вдруг ограничиваются, когда дело идет о сопротивлении ей. <…> При переменах на троне, во времена несовершеннолетия, парламенту льстили <…>. Но когда правительство было сильно, оно сейчас же грубо отталкивало от себя парламент, как только он вмешивался в политику с излишней настойчивостью»[1025]. Парламенту напоминали, что он «суд и ничего более»[1026]. Людовик XI сделал это еще в 1462 г., а Франциск I повторил в 1516 г. в связи со спорами по поводу болонского конкордата, причем пригрозил отправить в тюрьму парламентскую делегацию, если та будет лезть не в свое