Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

конец. Внутренние конфликты привели враждующие группы дворянства к ориентации на сильных соседей – Габсбургов и Османов. В известном смысле венгерская история походила на описанный выше генуэзский парадокс. И хотя венгры мужественно сражались с турками при Мохаче (1526 г.), после поражения восточная часть страны ушла под османский «восточный деспотизм», а западная – под габсбургский абсолютизм.

Но то, что не удалось реализовать в Венгрии, реализовалось в Польше. Сейм, возникший в сравнении с западными странами довольно поздно, оказался сильным институтом, вставшим практически вровень с монархом. Началось все с того, что в 1455 г. король Казимир Ягеллончик созвал светскую и духовную аристократию для совещания о ведении войны. Вóйны к тому времени велись в основном посполитым рушением, но участники совещания предложили опираться на наемное войско. Для этого понадобилось, естественно, собрать налоги. Сама по себе аристократия не смогла наложить подати на страну и вынесла этот вопрос на решение региональных сеймиков. Когда же война приняла неблагоприятный для Польши оборот, король стал обдумывать дальнейшие действия с выборными от шляхты лицами. Это решение стало следствием долгой политической борьбы, которую Казимир вел с аристократией. Обе конфликтующие стороны были заинтересованы в поддержке шляхты, и ее роль стала возрастать. Король лично объезжал разные регионы Польши, обсуждал положение дел со шляхтичами и, наконец, пришел к выводу о необходимости собрать представителей областей на «вальный сейм», который, правда, не отменил значения региональных сеймиков[1089].

Новый внутриполитический кризис возник в начале XVI в. при короле Александре, который вынужден был пойти на серьезные уступки аристократическому сенату, созданному на базе королевского совета. Фактически слабый король передал ему власть. И для того чтобы хоть как-то исправить ситуацию, монарх затем вынужден был вновь, как и Казимир Ягеллончик, заключить союз со шляхтой. В 1505 г. сейм, собравшийся в Радоме, принял знаменитую конституцию (так в Польше называли все законы сейма) «Ничего нового» (Nihil novi). Это означало, что всякие новые законы могут приниматься только сеймом, т.е. сообща королем, сенаторами и земскими депутатами. Таким образом, относительное равновесие политических сил привело в Польше к возникновению компромисса, выразившегося в создании сейма и в дальнейшем повышении его роли[1090]. Тогда же закрепилась практика избрания короля на сеймах, где доминировала шляхта. Поначалу речь шла лишь об избрании из числа членов правящей фамилии Ягеллонов, но, когда династия пресеклась в 1570-х гг., роль сейма как вершителя судеб страны возросла еще больше. Естественно, подобный парламентаризм серьезно повлиял и на установление крепостного права, в котором шляхта была сильно заинтересована[1091].

Роль шляхты возросла еще и в связи с тем, что в польском сейме города оказались вообще не представлены. Специфическое положение бюргерства определялось, с одной стороны, тем, что города были населены в основном немцами и представляли собой иноземные островки в массе местного населения, а с другой – тем, что они получили от короля самоуправление, основанное на магдебургском праве, и освобождение от налогов: таким образом, у горожан просто не было интереса участвовать в политической жизни страны. Сейм оказался односословным (высшее духовенство получило представительство в сенате), и шляхта стала постепенно расширять свои права. Во-первых, это выразилось в своеобразном фритредерстве, при котором помещики беспошлинно продавали за границу сельскохозяйственную продукцию, а иностранные купцы получали привилегии, способствовавшие завозу в Польшу разнообразных иноземных товаров. Во-вторых, шляхта, заинтересованная в максимизации вывоза зерна, смогла не только прикрепить крестьян к земле, но и фактически лишить их покровительства закона. В-третьих, только шляхтич теперь мог занимать высшие духовные должности[1092]. Но, развиваясь подобным образом, сейм подорвал в конечном счете не только чужие позиции, но и собственные. Благодаря правилу liberum veto работа сейма могла быть парализована, если кто-то из депутатов считал свои права ущемленными, а потому реальная практическая работа перешла на уровень региональных сеймиков. Польский сейм, по словам Руссо, отличался в итоге удивительной особенностью: ничто над ним не господствовало, но ничто ему и не повиновалось[1093].

Шляхта гордилась своими свободами. Например, в королевских привилеях времен Ливонской войны подчеркивалась большая роль польско-литовских свобод в сравнении с московской тиранией. Про перебежчиков, ушедших со службы Ивану Грозному и перебравшихся в Великое княжество Литовское, говорилось, что такой человек «слышачи о волностях и свободах в панствах наших, выехал»[1094]. Но свободы эти были именно шляхетскими. Обратной их стороной было положение крестьянства, сходное с тем, что сложилось в «московской деспотии». В отличие от Англии, где свободы способствовали общему развитию, сильный польский парламент не мог сделать сильной всю страну.

Специфика польского государственного устройства отразилась на специфике налогообложения. Скорее, не король облагал страну, а «страна», не желавшая раскошеливаться, облагала короля. Дело в том, что после пресечения династии Пястов королевский домен был «национализирован». В середине XVI в. сейм обложил его специальным налогом (для защиты от татарских набегов), который назывался kwarta, но в реальности составлял одну пятую королевского дохода. Денег этих, увы, хватало лишь на наем 1500–2000 солдат. Король Зигмунд I хотел обложить серьезным налогом страну, но поддержки от шляхты в этом деле не получил. Со времен Кошицких привилеев в Польше существовал поземельный налог, но он распространялся лишь на крестьянские земли (давал казне меньше, чем налог с продаж алкогольных напитков). То есть и здесь бремя возлагалось не на тех, кто доминировал в польской парламентской системе. Налог этот не был постоянным и каждый раз утверждался региональными сеймиками, а с 1492 г. – сеймом. Попытка сделать его постоянным обернулась при Зигмунде III восстанием шляхты, поскольку, естественно, ее доходы могли сократиться в том случае, если государство начинало брать слишком много с крепостных. В итоге снова «обчистили» короля: к XVII в. kwarta достигла 40% доходов, получаемых с домена. С 1498 г. существовал в Польше еще и подушный налог, но предельно персонализированный: ставки различались для 189 различных групп. Подобная финансовая система не могла обеспечить нормальной обороноспособности страны. В Литве, дававшей около 20% совокупного дохода Речи Посполитой, сложилась похожая картина. Неудивительно, что уже в XVII в. страна столкнулась с серьезными военными провалами, а в XVIII столетии потеряла свою независимость[1095].

По понятиям, а не по беспределу

Итак, что же представлял собой парламент к началу Нового времени? Выдающийся русский историк и юрист Борис Чичерин показал, что тот парламент происходил из потребности королей в деньгах для ведения войн, а не был предназначен для совместного с монархом управления страной. Соответственно, по целому ряду параметров он отличался от современного парламента[1096]. Во-первых, он не был