Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

духе законов» (1748 г.) Шарля Монтескьё говорится, что в большинстве европейских государств установлен умеренный образ правления, поскольку их государи, обладая законодательной и исполнительной властью, предоставляют своим подданным отправление судебной. Но тремя абзацами выше автор отмечает, что «если власть законодательная и исполнительная будут соединены в одном лице или учреждении, то свободы не будет, так как можно опасаться, что этот монарх или сенат станет создавать тиранические законы для того, чтобы также тиранически их применять»[1197]. В общем, у Монтескьё не было никакой уверенности в умеренности той формы правления, которая существовала в большинстве континентальных стран.

Клод Адриан Гельвеций – французский современник Юма и Фергюсона – писал на эту тему в 1758 г.: «Напрасно некоторые завидующие нам государства упрекают нас в том, что мы находимся уже под игом восточного деспотизма; я утверждаю, что наша религия не позволяет государям присваивать себе такого рода власть. <…> Только закон, а не произвол может лишить у нас частных лиц их собственности»[1198]. Но, сказав это, Гельвеций тут же начал убеждать читателя, что торжество деспотизма во Франции невозможно, поскольку, с одной стороны, народ разбежится в соседние просвещенные страны и некому будет защищать государя от возможной агрессии, а с другой – армия сама сможет в такой ситуации осуществить переворот, поскольку народ за короля не заступится[1199]. Возникает ощущение, что Гельвеций в завуалированной форме (обходя цензуру) стремился убедить своих высокопоставленных читателей соблюдать законы и не вести себя деспотически. Ведь если Франция была так далека от деспотизма, как он написал, то зачем столь эмоционально вести спор по неактуальному вопросу? Возможно, режим, существовавший во Франции, лучше всего был определен полушутливой фразой «деспотизм, усмиряемый эпиграммами»[1200].

Другое любопытное свидетельство эпохи находим в письме графа Честерфилда. В 1748 г. он просит сына, обучавшегося в Лейпциге, выяснить, может ли курфюрст Саксонский казнить людей, изгонять за рубеж и держать в тюрьме без суда, а также может ли он облагать подданных налогами без разрешения Штатов[1201]. Граф был крупным английским государственным деятелем, занимавшим в разное время посты посла, наместника в Ирландии и госсекретаря. Если для него было неочевидно, как обстояло дело с законами в одном из значительных континентальных государств, то, значит, все было не так ясно, как казалось Юму.

Интерлюдия 4.

«Иконостас разума» и «иконостас радости»

Когда-то давно, приехав в Амстердам, я долго бродил по Рейксмусеум, где хранится знаменитый «Ночной дозор», и был, честно говоря, слегка разочарован. В музее обнаружилось не так уж много очевидных шедевров, а мне по молодости лет казалось, что выдающаяся голландская школа живописи должна быть блистательно представлена именно в музее голландской столицы. Я ждал примерно того же потрясения, какое получил в 15 лет, стоя в родном питерском Эрмитаже перед «Возвращением блудного сына». Однако, увы, «голландские голландцы» впечатляли значительно меньше, чем «голландцы российские». Мне хотелось рембрандтовского трагизма, но вместо него я получал, скорее, ощущение оптимизма, которое демонстрировали изображенные на портретах люди. Мне хотелось «достоевского надрыва» на лицах несчастных, потрепанных жизнью стариков, но вместо этого я получал буржуазное благополучие мужчин, в меру упитанных, в полном расцвете сил (как сказал бы, наверное, Карлсон, который живет на крыше).

На самом деле искусство являлось в XVII в. – в период расцвета голландской живописи – таким же товаром, как все прочие, и экспорт картин представлял собой один из источников национального благосостояния. Шедевры скупались европейской аристократией, и ныне коллекции живописи больших и малых голландцев разбросаны по лучшим музеям мира. Нет ничего удивительного в том, что голландскую школу хорошо изучать за пределами Голландии. Однако тогда я этого еще не понимал и с грустью глядел на большое число однообразных портретов немолодых мужчин в черном без признаков явной индивидуальности. В них не было ни той мистической силы, которой проникнут таинственный агнец с Гентского алтаря Яна ван Эйка, ни той леденящей пронзительности, которой наделили Христа Ханс Мемлинг и Герард Давид, творившие в Брюгге. «Осень Средневековья», эмоционально пережитая мной во время поездки по Бельгии за пару дней до визита в Рейксмусеум, выглядела поистине золотой на фоне блеклой «Весны капитализма». Амстердамские бюргеры с портретов грустили, усмехались или просто позировали художнику, не выражая особых эмоций. Все было очень буднично, по-человечески…

И вдруг до меня дошло, что никогда еще я, кажется, не видел в одном месте такого числа умных, приятных лиц. На них не было ни признаков необузданной силы ренессансных героев, ни черт вырождения европейской аристократии, ни тупости нуворишей, недавно выбившихся из грязи в князи. С героями голландских портретов хотелось бы, наверное, выпить чашечку кофе и поболтать часок о чем-то приятном, тогда как с Генрихом VIII Ганса Гольбейна или с графом-герцогом Оливаресом Диего Веласкеса мне за одним столом было бы неуютно. Конечно, лица, изображенные мастерами, необязательно отражают реальные лица эпохи. Творец мог польстить заказчику, чтобы отработать свои гульдены. Но здесь-то и кроется главный вопрос. Почему голландские бюргеры XVII в. хотели выглядеть именно так? Почему они сами себя видели мудрыми, спокойными и, возможно, слегка ироничными, а не сильными, властными, жестокими? И почему в других частях Европы несколько позже (в редких случаях раньше), чем в Голландии, появились вдруг эти «иконостасы разума»? Что за великие трансформации европейского общества отразило искусство? Думается, каждая эпоха по-своему видела идеал и по-своему интерпретировала лесть. Наверное, ренессансные гуманисты стремились выглядеть на портретах интеллектуалами, но ренессансные государи и короли эпохи барокко хотели представляться сильными, грозными и даже безжалостными. В отличие от них голландские бюргеры, похоже, культивировали ум, которым в той или иной степени действительно отличались. А вслед за бюргерами культивировать ум стали государи, аристократы, воины… Голландский золотой век стал веком массового проникновения интеллекта в элиту – торговую, творческую, военную, административную. Портреты зафиксировали происходившие тогда перемены, и нам сегодня есть над чем подумать, бродя по музейным залам.

Но если мы незаметно переместимся в залы других музеев, отражающие другую эпоху, то сложных вопросов прибавится. Бродя по различным германским музеям – в Берлине, Дрездене, Мюнхене – и рассматривая портреты второй половины XVIII в., можно обнаружить, как вновь переменилось настроение героев европейской живописи. Условные внуки и правнуки мудрецов-бюргеров стали вдруг изображать совершенно иные чувства, а художники (например, Антон Граф) их отразили. Герои этой эпохи демонстрируют счастье, довольство, благополучие. Люди, изображенные на портретах, обязательно улыбаются. Им хорошо. Они живут, по всей видимости, в лучшем из всех возможных миров. И ожидают от жизни еще