Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

class="p1">Впрочем, Михаил Васильевич не упускал ни одного повода для возвеличивания и тех государей, при чьем правлении он творил и получал финансирование. Как заметил Пушкин, «в Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его <…> утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается»[1224]. В оде, посвященной Елизавете Петровне, Ломоносов рисует картину процветания державы под скипетром этой государыни и отмечает, что «мы не можем удержаться от пения твоих похвал». А вдобавок к восхвалению Петра с его дщерью Ломоносов пропел хвалу еще и Анне Иоанновне «некрасным стихом» в «Оде на взятие Хотина»: «Велика Анна, ты доброт // Сияешь светом и щедрот». В промежутке от Анны до Елизаветы Михаил Васильевич отметил в оде про первые трофеи его величества Иоанна III (Антоновича) преславную победу государя над шведами: «Младой Орел уж Льва терзает». И это несмотря на то, что годовалый Орел был в день победы еще орленком, мочил пеленки и войсками не руководил. Несмотря на краткость пребывания на престоле Петра III, Ломоносов успел воспеть также и его в «Оде всепресветлейшему державнейшему Великому Государю Петру Федоровичу <…> и прочая, и прочая, и прочая», написанной к его всерадостному восшествию на императорский престол и (видимо, чтобы два раза не вставать) «купно на новый 1762 год». Не мудрствуя лукаво, поэт сразу заявил, что «Благополучны мы стократно, // Петра Великого обратно // Встречает росская страна». Михаил Васильевич не знал удержу в славословиях, рассчитывая на долгое и благополучное царствование своего героя: «Орел великий обновился, // На высоте своей явился // И над Европою парит. // Россияне руками плещут, // Враги в унынии трепещут, // Познав, кто носит скипетр, меч, щит». Впрочем, как вскоре выяснилось, Петр III был совсем не орел, а потому с престола слетел вместе с атрибутами. Ломоносов тем не менее не загрустил и экстренно стал славить Екатерину (к преславному ее восшествию на престол 28 дня 1762 года) по тому же поэтическому стандарту, что и раньше: если в Петре возродился Петр, то в Екатерине – Елизавета, славная многими своими делами и, в частности, финансированием науки:

Внемлите все пределы света

И ведайте, что может Бог!

Воскресла нам Елисавета:

Ликует церковь и чертог.

Она или Екатерина!

Она из обоих едина!

Ее и бодрость и восход

Златой наукам век восставит

И от презрения избавит

Возлюбленный российский род.

Незадолго до своей кончины Михаил Васильевич успел отметиться еще одной одой Екатерине, которая вдруг оказалась под его пером не только новой Елизаветой, но еще и внучкой Петра: «Среди торжественного звуку // О ревности моей уверь, // Что нынче, чтя, Петрову внуку, // Пою, как пел Петрову дщерь». Наверное, Ломоносов мог бы еще многое «открыть» в русской истории, но дальше славить матушку довелось уже более тонкому царедворцу Гавриилу Державину, продемонстрировавшему в «Фелице» человеческие достоинства Екатерины (выступавшей под «псевдонимом» «богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды»), которая «нимало не горда; // Любезна и в делах, и в шутках, // Приятна в дружбе и тверда». Как государыня она, согласно строкам Державина, внимательна и справедлива: позволяет говорить правду, знать и мыслить, вести себя относительно свободно.

Если российская политическая ситуация была в общих чертах похожа на французскую и наш классицизм во многом воспроизводил сделанное в свое время Корнелем, то в Англии сложилась более сложная картина. Скажем Эндрю Марвелл, не мудрствуя лукаво, но исходя из английской специфики, перенес восхваление твердой власти с абсолютного монарха на лорда-протектора Оливера Кромвеля, который использует другую риторику и другую символику, чем король, но делает в политической сфере, по сути, то же самое – крепит государство:

Пускай рука его сильна —

Она республике верна,

И все его правленье —

Пример повиновенья.

Палате общин он принес

Страну, как свой арендный взнос,

И славою своею

Он делится лишь с нею.

А вот Джон Мильтон в «Потерянном рае» явно мудрствует (хоть и не лукаво), отводя палате общин совсем иную роль, чем Марвелл. В революционную эпоху Мильтон был сторонником республики[1225], но со временем, очевидно, в ней разочаровался. Библейская история изгнания Адама и Евы, согрешивших с плодами древа познания, подается автором «Потерянного рая» как пример восстания против благонамеренного правителя. Господь как абсолютный монарх у Мильтона всезнающ и всевидящ. Он создает для блага своих подданных идеальное «общество потребления». Но вместо того, чтобы мирно плодиться и размножаться, эти неблагодарные решили вдруг проявить свободу воли. За что и поплатились как они сами, так и все их наплодившиеся за тысячелетия потомки, включая нас с вами. Главная проблема для Мильтона, впрочем, состоит не в поведении Адама и Евы, а в поведении соблазнившего их Сатаны, предстающего в виде непокорного вассала, обуянного гордыней. Проиграв в битве монарху, тот переходит к «гибридной войне», а для выработки новой стратегии собирает «парламент» из языческих божков, ущемленных господством Господа. «Сатанинский парламент» – это, конечно, место для элит, а не для простолюдинов типа Адама и Евы, ведущих растительный образ жизни, пока «Архивраг» совещается с Вельзевулом, Молохом, Хамосом, Ваалом, Астартой, Мамонной и тому подобной публикой по стратегическим вопросам противостояния Богу, которого они именуют Тираном. В то же время этот парламент, бесспорно, является местом для дискуссий, что, правда, с точки зрения Мильтона, скорее недостаток, чем достоинство. В конечном счете оптимальную мысль о необходимости ведения идеологической войны порождает и исполняет сам Сатана. Занесенные в рай «со стороны» идеи строптивости, непокорности разрушают систему, которую «Архиврагу» не удалось разрушить в схватке. И это наводит читателя на мысль о том, что от свобод добра ждать не следует. Своевольство, свободолюбие и симпатии к «парламентаризму» оборачиваются утратой стабильности в потреблении райских благ и обрекают на необходимость трудиться в поте лица. Господь в конечном счете наказывает «парламентариев», превращая их в шипящих пресмыкающихся, т.е. лишая не только права голоса, но и самого голоса.

В общем, выходит, по Мильтону, что не надо нам никакой сатанинской демократии.

Но в ситуации абсолютного упования на абсолютного монарха возникает проблема праведного царя (короля, лорда-протектора). А ну как скурвится он и станет тираном? Теоретически, конечно, он должен быть праведным, если не самозванец и принадлежит к законной династии, но… Всяко бывало в истории: такие гады сидели на престоле по праву! Поэтому трагедии становятся назидательными. В словах положительного героя нет-нет