Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

Подобная стратегия и впрямь появилась. Можно сказать, что как потребность в абсолютизме вырастала из проблем прошлого, так и возможность новой стратегии вырастала из достижений, которые накопились у европейцев к XVII в.

Интеллектуальные предприниматели

Вторая книга «Нового Органона» Фрэнсиса Бэкона открывается удивительной фразой, понять значение которой можно, лишь обратив внимание на время написания – 1620 г. (четыреста лет назад). «Дело и цель человеческого могущества в том, чтобы производить и сообщать данному телу новую природу или новые природы»[1255]. Сложновато? Не вполне ясно, что мыслитель имел здесь в виду? Возьмем тогда популярный вариант учения Бэкона, изложенный в незаконченной повести «Новая Атлантида». Ее герои попадают на таинственный остров, жители которого, как и герои «Утопии» Томаса Мора (написанной столетием раньше), являются для автора образцом правильной жизни. Бэкон, в отличие от Мора, не вдается в детали описания этой жизни, а, скорее, формулирует программу для правителей. И в основу ее закладывается следующее положение: «Целью нашего общества является познание причин и скрытых сил всех вещей и расширение власти человека над природою, покуда все не станет для него возможным»[1256]. Если сказать еще проще, Бэкон утверждает, что мир надо познавать и менять. А как менять? С помощью разума, «который есть как бы божественный огонь»[1257][1258]. Развитие человеческого разума для достижения практических целей по переустройству мира – квинтэссенция бэконовского философского учения.

В общем, природа – не храм, а мастерская, и человек в ней работник. Сегодня эта мысль для нас является совершенно банальной, и мы даже стремимся защитить природу от не знающих удержу мастеровых. Но Бэкон, придя к подобному выводу четыреста лет назад, оказался новатором. Он «как Колумб открыл в науке новый мир»[1259].

В предшествующие эпохи люди тоже, конечно, осуществляли крупные изменения посредством рациональных практических действий (например, создавали более эффективную экономику) и тоже ставили глобальные цели (например, привести мир к истинной вере в Бога), но это были две разных сферы деятельности. Мир, созданный Господом за шесть дней, менять не предполагалось. Это было бы просто кощунством. Перемены (порой очень важные) шли как бы сами собой – трудами «мелких людишек»: купцов, банкиров, ремесленников. А пророки, мыслители и государи стремились лишь исправить грешного человека, подогнав его под заданный свыше стандарт. «Мы не только полагаем природу и разум не способными привести нас к истинному познанию Бога, открывающему путь к вечной жизни, – говорил в 1560 г. выдающийся шотландский проповедник Джон Нокс, – но и утверждаем, что они суть первопричины всех заблуждений и идолопоклонства»[1260]. Природа в Средние века изучалась, конечно, но не как реальность, а, скорее, как система символов, с помощью которых «Бог обращается к людям, чтобы довести до их сердец религиозные и этические истины»[1261]. Излишнее любопытство воспринималось как общение со злыми силами[1262]. «Мудрость мира сего – глупость перед ликом Бога»[1263].

И вот в XVII в. встал вопрос о том, что мир можно радикально улучшить с помощью разума. Это становилось делом королей, канцлеров, кардиналов. Любопытно, что на близких Бэкону позициях стоял в вопросе о задачах нашего разума младший современник и коллега английского лорд-канцлера французский первый министр кардинал де Ришелье – человек, кардинально изменивший на практике свою страну, да, пожалуй, и всю европейскую политику[1264]. Он не писал философских произведений, но, вообще-то, порой пописывал. «Человек, будучи сотворен разумным, должен всегда поступать согласно велениям разума, – отмечал Ришелье в своем «Политическом завещании», – иначе он пойдет наперекор своей природе и, следовательно, тому, кто его создал. <…> Нет ничего менее совместимого с разумом, чем страсть», – добавил кардинал через страницу[1265]. Это очень интересная и, наверное, не менее необычная, чем у Бэкона, постановка вопроса. Ведь человек, увы, грешен. Он подвержен разнообразным страстям. Даже в Эдеме Ева не смогла удержаться от страсти съесть яблоко с Древа познания добра и зла, хотя действие, явно противоречившее желанию Господа, было, конечно же, неразумным. И вот Ришелье заявляет, что природе нашей соответствует именно разум. А страсть как желание, несовместимое с ним, – природе нашей не соответствует. Тот, кто страстям подвержен, ведет неестественный образ жизни. Казалось бы, так трудно преодолевать свою грешную природу для того, чтобы быть хорошим! Но, по мнению кардинала, выходит, что не так уж и трудно: ведь разумными нас создал Бог. А то, что вне разума, – девиация.

Еще дальше в развитии темы пошел в начале XVIII в. Готфрид Вильгельм Лейбниц, согласно которому люди становятся несчастными просто из-за ложных суждений. Вне разума, согласно воззрениям Лейбница, вообще невозможно настоящее счастье. И даже свобода вне разума невозможна. Подобной свободой обладают лишь идиоты и сумасшедшие[1266].

Разум вошел постепенно в моду, что иронично зафиксировал Шарль Монтескьё в «Персидских письмах». «Большая часть французов помешана на том, чтобы слыть умными, а тот, кто считает себя умным, помешан на том, чтобы писать книги. <…> Дураку следовало бы довольствоваться уже и тем, что он надоел всем своим современникам, а он хочет досаждать еще и грядущим поколениям; <…> он хочет, чтобы потомство было осведомлено о том, что он жил на свете и чтобы оно вовеки не забыло, что он был дурак» [Письмо LXVI]. Раз все (даже дураки) были помешаны на том, чтобы слыть умными, то и портреты людей той эпохи сплошь содержат признаки ума, а не богатства, силы или страстей. Именно это мы и обнаруживаем сегодня, бродя по музейным залам в разных городах Европы.

Литературной иллюстрацией размышлений о роли разума является «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо. Безумная страсть к путешествиям неоднократно приводила героя этого романа к опасности, и лишь разум и проснувшаяся у него в грозный час вера в Бога позволили выжить на необитаемом острове. «Все мои неудачи вызывались исключительно страстью к скитаниям, которой я предавался с безрассудным упорством» [Том 1]. Даже на острове он временами терял способность анализа и попадал в трудные положения, но, приведя мозги в порядок, обеспечивал свое выживание. «Мыслю, следовательно, существую», – мог бы сказать он в самом прямом смысле, поскольку, перестав мыслить, быстро перестал бы существовать.

В общем, выходит, что страсть разрушает, а разум созидает. Разум, данный нам Господом, стал в XVII в. важнейшим инструментом развития. Не знаю, можно ли найти у мыслителей, живших