Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

не столько свободное общество, сколько «правильное». Не столько общество, где доминирует свободный предприниматель (в том числе интеллектуальный), сколько общество, где доминирует просвещенный монарх, желающий добиться наибольшего блага для всех и, как предполагалось, знающий рецепты всеобщего счастья. Казалось бы, распространившаяся в XVII в. идея опоры на разум должна вести к пониманию необходимости свободы, однако на деле она вела совсем к иному. Разум оказался не так-то прост. Он подготовил европейцам ловушку, в которую почти все угодили.

Ловушки разума

XVII столетие с его научной революцией не смогло изменить мир так, как изменили его XVIII и XIX вв. Промышленный переворот, появление ряда новых отраслей экономики, быстрый рост числа промышленных предприятий и великое расхождение Запада с Востоком были еще впереди[1285]. Можно, наверное, сказать, что эпоха модернизации в Европе начинается именно с того момента, как человек решил не жить лишь старой традицией, а попробовать перемены[1286]. Но было бы упрощением считать таким моментом день появления «Нового Органона», заложившего основы иного образа мышления. Бэкон оказался первым, кто не только понял значение нового, но и выразил его в философском труде, получившем большую известность. Однако среди современников философа вряд ли можно обнаружить большое число людей, готовых жить не по традиции, а в соответствии с разумом. Конечно, число их в XVII в. быстро нарастало, но до широких масс представления о важности разума доходили медленно. А до многих людей новые идеи не дошли и по сей день. Реакционеры душой своей остаются где-то в XV столетии. Они больше всего уважают духовные и социальные скрепы, не дающие разрушиться миру, основанному на традиционных ценностях. Ошибочно было бы считать, будто эти люди вообще не пользуются разумом. Часто они не глупее новаторов. Проблема здесь возникает с самим разумом. Бэкон это понял еще на рубеже XVI–XVII вв., и потому проблема идолов, портящих наш разум, стала основной для «Нового Органона». С одной стороны, «Бог создал человеческий ум подобным зеркалу, способным отразить всю Вселенную, столь же жаждущим охватить этот мир, как глаз жаждет света»[1287]. Но с другой стороны, «человеческий разум не сухой свет, его окропляют воля и страсти. <…> Человек скорее верит в истинность того, что предпочитает. <…> Но в наибольшей степени запутанность и заблуждения человеческого ума происходят от косности, несоответствия и обмана чувств, ибо то, что воображают чувства, предпочитается тому, что сразу чувств не возбуждает»[1288].

Мы это видим и сейчас, несмотря на осуществлявшуюся веками рационализацию мира. Нам нравится порой определенное устройство мира (экономики, политики, социума), и мы не хотим с ним расставаться. Более того, мы хотим, чтобы разум доказал правоту наших желаний. Доказал, что скрепы привычного прошлого лучше свобод неопределенного будущего. Поэтому трудно относиться к работе своего разума объективно, трудно отказываться от иллюзии рациональности, трудно удерживаться от того, чтобы не приказать разуму обосновать оптимальность именно той картины мира, которую мы ранее уже выбрали для себя эмоционально.

Как справедливо заметил Бэкон, «не мир нужно подгонять под узкую мерку разума, а раздвигать и расширять границы разума, чтобы сделать его способным воспринять такой образ мира, каким он является в действительности»[1289]. Однако границы разума весьма жестки и раздвигаются лишь «со скрипом». Согласно Бэкону, в нас живут четыре вида идолов – идолы рода, идолы пещеры, идолы площади и идолы театра[1290].

Идолы рода не дают отказаться от традиций – семейных, общинных, церковных, государственных. Каждому из нас психологически легче жить в согласии с семьей и соседями, с господствующим вероисповеданием и с властями, не порывая с навязанными ими ценностями, не устраивая скандалов, не нарываясь на неприятности и не рискуя стать «блудным сыном», самостоятельно бегущим из семьи (деревни, конфессии, страны) или подвергающимся изгнанию за неуважение к традициям. Поэтому разум легче стремится к доказательству того, что нам «на роду написано», даже если такой образ жизни мешает сделать жизнь лучше. Формально кажется, что мы мыслим, однако на самом деле наш разум «завербован» эмоциями.

Бороться с самим собой еще труднее, чем с родом. Мы ведь всю жизнь сидим в «платоновской пещере» и воспринимаем жизнь по «теням», а не по тем реалиям, которые находятся снаружи и эти тени отбрасывают. Мы видим мир в соответствии с множеством особенностей нашей личности, которая складывается из того, что дали нам природа, семья, воспитание, регион, в котором мы живем, и восприятие жизни глазами нашего поколения. Нет, наверное, двух одинаковых людей. И когда люди пытаются пользоваться разумом, они всегда делают поправку на свое личное видение мира, даже если способны решительно рвать с семьей, религией или государством. С самим собой-то связей не разорвешь. Или, точнее, вырезать часть себя можно под воздействием разума, но резать-то приходится по живому.

Но вот, допустим, мы стали независимы от всех «врожденных» ограничителей и вышли на «площадь», чтобы обсудить плоды разума. А на «площади» все толкуют в духе интеллектуальной моды. Скажем, освободившись от «охмурявших ксендзов», тут же попадают в сети коммунистических пропагандистов. Возможно, разум дает понять, что мир сложнее обеих навязываемых нам догм, но как дать волю разуму, если все окружающие в духе, сформированном сложившейся модой, будут считать тебя неразумным, раз ты не понимаешь «очевидных вещей», давно понятных всем? Приходится выбирать: оставаться ли в союзе с разумом или в союзе с людьми, среди которых живешь. И выбирать вдвойне сложно, если ты перед этим порвал с родом.

Наконец у свободомыслящих людей, идентифицирующих себя не с родом и не с площадью, а с наукой, возникает новая проблема. Публичная наука – это театр, и профессора в нем актеры. Каждый играет свою пьесу, свою научную концепцию. Молодой человек попадает в уже сложившуюся школу и должен следовать ее представлениям о разуме, даже если со временем он приходит к выводу, что это представление ошибочно. Если выходишь из научной школы под воздействием новых фактов и аргументов, то будешь освистан и зашикан, как актер, покидающий сцену при плохой игре. Таким образом, даже у людей, ставящих разум во главу угла, возможности свободного мышления ограничены. «Бэкон указал на пустоту кумиров и идолов, которыми была битком набита наука его времени»[1291].

Попробуем представить себе некоторые трагедии Расина в качестве своеобразной иллюстрации к размышлениям Бэкона. Вот, например, «Ифигения». Царь Агамемнон хочет принести в жертву свою дочь Ифигению для того, чтобы боги послали ветер, способный отнести греческие корабли к Трое. В представлении нормальных людей XVII в. Агамемнон, охваченный гордыней, следует