Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

до Бэкона, Ришелье и Лейбница, нечто подобное, но, думается, если даже можно, то это говорит либо о случайной догадке, либо о том, что автор высказывания опередил свое время. А вот Бэкон, Ришелье и Лейбниц оказались своему времени вполне адекватны.

Раньше люди исходили в основном из представления о том, что жить надо в соответствии со сложившимися традициями. Разумом они пользовались не столько для формирования плана больших перемен, сколько для того, чтобы противостоять разрушительным страстям. Перемены происходили, конечно, в обществе и природе, но шли в основном сами собой. Или, точнее, человек порождал новое не потому, что считал, будто новое может быть лучше старого, а потому, что вынужден был для своего спасения рационально реагировать на объективно меняющиеся обстоятельства. Иначе говоря, он сначала спасался от неприятностей, а потом обнаруживал, что оказался в несколько ином мире. Мире, ставшем таким, в том числе благодаря его усилиям. Как остроумно сказал историк Иен Моррис, причиной перемен становятся ленивые, жадные и испуганные люди[1267]. Моррис, конечно, эпатировал своего читателя, но все же, слегка упрощая, можно сказать, что перемены долгое время становились лишь следствием случайного стечения обстоятельств. Мир менялся объективно, но кто, как и когда станет орудием случая и формальным творцом изменений, определялось не осознанным желанием перемен, а комплексом обстоятельств, порожденных географией (местоположением новаторов), биологией (распространением эпидемий), историей (конкретным путем, которым шло общество) и психологией (способностью человека к разрыву с традицией). Однако ко временам Бэкона и Ришелье образовалась критическая масса перемен. Мудрому человеку в XVII в. трудно было не замечать, насколько радикально эти трансформации изменили жизнь европейцев примерно за 100–150 последних лет.

Собственно, Бэкон сам в «Новом Органоне» мельком приводит список, состоящий из трех ключевых изменений, считая их, по-видимому, настолько очевидными для современников, что нет даже смысла объяснять читателю подробно значение каждого новшества. Нам же сегодня понять значение этих перемен для XVII в. намного сложнее, и потому пара фраз Бэкона интереснее, чем десятки других страниц его текстов. Вот эта пара фраз. Искусство печатания, применение пороха и мореходной иглы «изменили облик и состояние всего мира, во-первых, в деле просвещения, во-вторых, в делах военных, в-третьих, в мореплавании. Отсюда последовали бесчисленные изменения вещей, так что никакая власть, никакое учение, никакая звезда не смогли бы произвести большее действие и как бы влияние на человеческие дела, чем эти механические изобретения»[1268]. О роли огнестрельного оружия я подробно уже говорил. О роли книгопечатания в распространении реформации тоже шла речь выше. Но религиозными спорами его роль, конечно, не ограничивалась. Благодаря печати книги по-настоящему вышли за стены монастырей и вошли в городские стены. Читателями стали не только клирики, но также бюргеры и дворяне. Появилась возможность самостоятельно получать знания, вне стен университетов и монастырских библиотек. Более того, спрос стал формировать предложение: книгопечатание и массовое потребление литературы стимулировало профессоров идти за пределы аудиторий в поисках успеха среди читателей[1269]. Начал формироваться информационный рынок. Что же касается мореплавания, то после 1280 г. новые навигационные приборы позволили кораблям бороздить просторы Средиземного моря практически круглый год, не останавливая торговлю на зиму. Около 1300 г. компас приобрел современный вид. Но, скорее всего, прокладывать курс с его помощью начали лишь с 1410 г. А вскоре появилась португальская каравелла с более совершенными, чем у других кораблей, обшивкой и парусным оснащением[1270]. Все это, вместе взятое, позволило открыть Америку. В Европу хлынул поток серебра, профинансировавший огнестрельную революцию. А книгопечатание способствовало быстрому распространению реформации. Таким образом, Бэкон видел, что образ жизни европейцев сильно изменился. Внимательному наблюдателю и глубокому философу нетрудно, наверное, было прийти к мысли, что инновации очень важны и их не стоит пускать на самотек. Та страна, которая будет в инновациях лидировать, получит значительные преимущества и в войне, и в культуре. Научно-технические открытия надо инициировать вне зависимости от порождающих их обстоятельств.

Распространение подобных представлений в интеллектуальных кругах формировало базу для колоссальных перемен в жизни европейцев: у них начал появляться интерес к сознательному творчеству, а не только к старой университетской схоластике. Стали появляться люди, которых можно назвать интеллектуальными предпринимателями по аналогии с предпринимателями военными, духовными и государственными, о которых шла речь в первой, второй и третьей главах. Интеллектуальные предприниматели вкладывали силы в размышления об устройстве мира и в поиск нового, фактически подчиняли этому всю свою жизнь. Кто-то из них совмещал основную работу с наукой, как Гарвей, кто-то нанимался на службу к государям, как Галилей, кто-то жил на ренту, как Декарт, кто-то зарабатывал деньги трудом, не связанным с исследованиями, как Спиноза. Но главным делом для них оставались совершение открытий, пересмотр сложившихся взглядов. Можно сказать, что фактически они «инвестировали» всю свою жизнь в получение результата. Численность таких интеллектуальных предпринимателей была еще небольшой, но до XVII в. вряд ли вообще можно говорить о наличии подобной группы. Единичные примеры вроде Леонардо да Винчи – одинокого и не слишком успешного в технических начинаниях – лишь подтверждают правило.

Об интеллектуальном предпринимательстве можно говорить даже в искусстве, когда мы имеем дело с работами нонконформистов, действовавших наперекор стилю и спросу, создавая уникальные творения. Скажем, в живописи Караваджо нет мягкой уравновешенности, и в этом смысле она противостоит классицизму. Но динамика задана не религиозным экстазом героев в духе контрреформации, а той новой световой средой, которую Караваджо изобрел. «Его фигуры и предметы словно не возникают в пространстве, а отчеканиваются потоком света на более темных <…> задних планах. Они выпирают на зрителя благодаря этому живительному, миросозидающему свету, они готовы выйти, выскочить или вывалиться из холста»[1271]. Церковь не могла счесть Караваджо за своего. Вместо возвышенных чувств у него на переднем плане появляются то большая задница, то лошадиное копыто, то грязные ноги. Мария Магдалина у него кается явно без религиозного экстаза (галерея Дориа-Памфили в Риме), а Юдифь отрезает голову Олоферну, бросая на него своеобразный взгляд естествоиспытателя: интересно, что получится (палаццо Барберини в Риме)? Рембрандт – это еще один интеллектуальный предприниматель, который вместо того, чтобы возвышать творения Господа, говорит нам о сложности и трагичности мира («Возвращение блудного сына» и «Портрет старого еврея», Эрмитаж, Санкт-Петербург). «Он вовсе не пытается создать теорию прекрасного, которая позволяла бы переноситься с земли на небо и обратно через все категории на свете. Он отвергает все, что упростило бы мир, защищая изобилие жизни»[1272].

Особой когортой интеллектуальных предпринимателей стали в XVIII в. просветители, стремившиеся использовать разум не столько для движения вглубь вещей, но –