Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

и наличие власти, вооружаемся, отправляясь в путь, стараемся ехать в большой компании, затворяем двери перед сном и запираем ящики от детей и слуг, то что же мы думаем о роде человеческом? Не является ли это доказательством того, что при отсутствии государства война всех против всех мигом возобновится?[1233] Апология государства у Гоббса не знает границ. Он в восторге от его огромных возможностей: «Вне государства кто угодно может по праву ограбить и убить кого угодно. В государстве же это может только один человек[1234]. Вне государства мы можем защитить себя только собственными силами, в государстве же нас защищают силы всех граждан. Вне государства ни у кого нет твердой уверенности в награде своим трудам, в государстве такая уверенность есть у каждого. Наконец, вне государства – господство страстей, война, страх, бедность, мерзость, одиночество, варварство, невежество, дикость; в государстве – господство разума, мир, безопасность, взаимопомощь, утонченность, науки, доброжелательство»[1235][1236]. В общем, как афористично заметил Гоббс – «человек страшный в своей безбоязненной последовательности»[1237], – «лучше жить в стране, где ничто не дозволено законом, чем в такой, где все дозволено им»[1238]. Таким образом, Гоббс обосновывает необходимость государственной власти, при которой люди больше страшились бы наказания, чем стремились бы к выгодам, получаемым от нарушения закона[1239]. Только так, в частности, может быть упрочена собственность[1240]. Получается, что жесткий государственный режим, при котором подавляются многие свободы, – это на самом деле добро, обеспечивающее счастье подданных. Сегодня мы обычно с подобным подходом не соглашаемся, но в кровопролитном XVII в. «несовременная модернизация» основывалась именно на нем.

«Все обязанности правителей можно выразить одной фразой: благо народа – высший закон. <…> Под благом же следует понимать не только простое сохранение жизни, какой бы она ни была, но, насколько это возможно, счастливую жизнь»[1241]. В итоге у Гоббса получалась следующая программа государственного строительства: 1) защита от внешних врагов, ради чего надо вооружаться; 2) сохранение внутреннего мира, ради чего надо преследовать заблуждения и препятствовать образованию партий; 3) обогащение в пределах, не угрожающих безопасности; 4) свобода, не причиняющая вреда другим[1242]. К перечисленным пунктам можно, наверное, добавить еще и рациональное выстраивание религии исключительно на общих для разных людей принципах так, чтобы ни один из них не был поводом для острых разногласий. Об этом в эпоху Гоббса писал барон Эдуард Герберт, предлагая карать всех тех, кто откажется разделять эти объединяющие принципы[1243]. Характерно, что наш Феофан Прокопович, обосновавший для Петра I систему неограниченного правления, ссылался, помимо Библии, на труды Томаса Гоббса, тогда как к отечественным авторам практически не обращался[1244]. Зато обращался к отечественной истории для лучшего разъяснения того, какие кровавые междоусобия могут получиться при безвластии: после злодейств Годунова Россия, по Феофану, недалека была от полного разрушения[1245]. В общем, чтобы не было смуты, надо крепить Левиафана и почитать царя.

Петровское государство – одновременно динамичное и жестокое, стимулирующее развитие и поощряющее покорность – это государство европейское, гоббсовское. Как справедливо заметил историк Борис Миронов, размышляя о российской империи, «в целом новое обоснование власти стало в основном рациональным, в то время как в XVII в. оно было по преимуществу религиозным. Это имело принципиальное значение для новой государственности – снимало с государя ограничение традицией и обычаем. Традиция переставала быть священной, а древность государственных институтов – критерием их совершенства, что позволило верховной власти на законном основании вносить в государственный строй и общественный быт большие изменения, руководствуясь вполне рациональным соображением – стремлением к общему благу. Изменение характера русской государственности при Петре I отразилось в самом названии России: Святая Русь стала называться Российской империей – священное государство стало светским»[1246].

С позиций нынешнего дня подавление свобод и жесткость режима – это явно не то, что общество считает благом. Но с позиций, описанных в «Левиафане» и вполне соответствовавших реалиям XVII–XVIII вв., когда в результате серьезного межгосударственного, межконфессионального или гражданского конфликта хрупкая цивилизация могла быстро рассыпаться, поддержание закона и порядка виделось важнейшей задачей любого монарха и его администрации. Если несколько упростить основной вывод, то можно сказать, что чем меньше свобод оставалось у буйного человека XVII столетия для проявления его преступных наклонностей, тем выше было благосостояние населения и тем больше счастья, как полагали интеллектуалы, доставалось достойным людям – честным труженикам и собственникам.

«Полезны все законы, запрещающие безделье»[1247]. Не нравится? Придется с этим смириться. «Каждый человек должен приноравливаться ко всем остальным»[1248]. А если он не желает этого делать, то может быть выброшен из общества таким же образом, как строители выбрасывают шероховатый камень неправильной формы, непригодный для работы. То есть выходит, что, согласно Гоббсу, у человека XVII в. нет свободы, нет права жить так, как он считает нужным. Или, точнее, его свобода совмещается с неограниченной властью суверена, стоящего над законами, которые сам он, собственно, и создает[1249]. Государство, по Гоббсу, имеет право решать все ключевые вопросы, включая распределение собственности на землю и управление торговлей[1250]. Согласно Гоббсу, человек должен ради собственного блага жить так, как предписывает государство, обеспечивающее личную безопасность и сохранность собственности. Для него ничего не значило «представление о гражданине как человеке, являющемся хозяином самому себе»[1251].

Важно подчеркнуть, что Гоббс являлся апологетом именно государства, а не самодержавия. В его концепции власть необязательно должна находиться в руках одного человека; она может принадлежать и группе лиц, но лишь в том случае, если эта группа большинством голосов способна свести все разнообразные мнения к единой государственной воле, чтобы избежать хаоса[1252]. Лишь так родится Левиафан, тот смертный Бог, которому мы обязаны своим миром и защитой[1253]. Наверное, можно сказать, что у Левиафана было двое родителей. Отцом его стало наемное войско, целиком подчиненное монарху, о чем шла речь в первой главе. А матерью Левиафана оказалась идеология, обосновавшая необходимость государства, и представившая его народу не в виде направленной против широких масс злой силы, а в виде защитника общества от всяческих напастей. Итак, философия совместно с литературой XVII в. обосновала необходимость абсолютистского государства, исходя из проблем своего времени, из потребности обуздания разрушительных страстей, беспокоивших еще мыслителей Ренессанса. Всеобщее упование на абсолютизм сохранится примерно до второй половины XVIII столетия, и даже Вольтер, даже энциклопедисты будут стремиться лишь к его гуманизации, но не к пересмотру принципов государственного устройства[1254]. Однако какой