Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

С одной стороны, не вызывает сомнения, что [I, 3]:

Насилья гнет,

Потеря наших благ, имуществ и свобод,

Грабеж родных полей, расправа с городами,

Изгнание отцов и войн гражданских пламя,

Все это – лестница, которой Август сам

Взошел на этот трон, чтоб стать владыкой нам.

Вроде бы нет сомнения: пора свергать негодяя. Но беды-то все остались в прошлом. А нынче явилась стабильность. Осуществлять переворот не для блага государства, а лишь из чувства мести так же деструктивно, как мстить отдельному человеку. К тому же единоличное правление выглядит лучше демократии [II, 1]:

Свобода, будто бы желаемая Римом,

Была бы для него благодеяньем мнимым,

Несущим только вред, и не равна тому,

Что Цезарь может дать народу своему.

Тому, кто заслужил, он раздает награды,

За злодеяния карает без пощады,

Со справедливостью распределяет он

Гражданские блага, ничем не отвлечен.

В народоправстве же иначе все бывает;

Рассудка голосу народ уж не внимает,

Все честолюбием захвачены права,

Продажны почести, а честность – лишь слова.

<…>

Терзаясь завистью, питая лишь интриги,

Здесь все в кровавые вступать готовы лиги:

Так Сулла – Марию, а Цезарю – мой дед

(Помпей. – Д. Т.),

Тебе – Антоний, все глядели злобно вслед.

Вот почему у нас немыслима свобода.

Гражданских войн она причина для народа.

В общем, демократия Корнелем отвергнута однозначно. Но как же быть с тиранией? Решение находится быстро. Оказывается, тиран является таковым лишь в то время, когда рвется к власти. Однако, прорвавшись, он быть им перестает [V, 2]:

Пойми, в борьбе за власть губительные страсти

Прощаются тому, кто достигает власти.

Тот, кто высокою удачей вознесен,

Перед грядущим прав, перед былым прощен,

Достигший своего не отягчен виною:

Он сделал только то, что суждено судьбою.

Имеет все права над нашей жизнью он;

Предписывать ему нельзя нам свой закон.

И для того чтобы не оставалось уже никакого сомнения в истинности абсолютизма, Август благородно прощает заговорщиков. Все тронуты его великодушием. Трупов на сцене вообще нет. Трагедия оказалась панегириком. А также назиданием народам и царям. Первым не следует бунтовать, вторым же следует быть милостивыми.

Конечно, в реальной жизни цари не всегда милостивы, но бунтовать не следует даже в этом случае. Например, в «Родогуне» Корнеля положительные герои смиренно сносят безумные злобствования царицы Клеопатры, говоря, что «у нас оружьем только были лишь вздохи слабые да токи слез бессильны» [IV, 3]. А в «Сертории» Корнеля ситуация еще более обострена. Диктатор Сулла – явно нехороший человек, но положительный герой Помпей ему все равно служит, уповая на то, что правитель когда-нибудь добровольно вернет Риму свободы. А коли не вернет, важно сохранить свое высокое положение на тот случай, если кто-то захочет «по смерти Суллы Рим опять поработить» [III, 1]. Вот тогда-то «системный либерал» Помпей себя и проявит, спасая свободы с помощью подчиненных ему «силовиков». В общем, важно не бунтовать, служить системе, бороться с внешними врагами и ждать своего часа.

Иногда, правда, народ бунтует, внимая антисистемным «либералам». Так было во Франции при Фронде. Корнель откликнулся на нее трагедией «Никомед», где герой не только сам отказывается бунтовать, но еще и народ утихомиривает: «Как добрый подданный пришел, чтоб наконец // Со мной спокойствие вернулось во дворец» [V, 9]. А когда страсти улеглись, Никомед призывает царя простить восставших. В итоге все мирятся, никто не погибает, и почему это действо зовется трагедией, понять трудно. Налицо не трагедия, а «методичка» по верному (точнее, верноподданному) поведению в условиях политического кризиса.

Итак, мир Корнеля, мир классицизма сильно изменился в сравнении с ренессансным миром Шекспира, показавшего трагизм неконтролируемых страстей[1205]. Перо Корнеля отражало на бумаге уже не столько проблему, сколько пути ее конкретного решения. Возникает вопрос: что же изменилось со сменой эпох?

Во второй половине XVI в. Франция прошла сквозь десятилетия религиозных войн, культивировавших буйство страстей в большей степени, чем жизнь разбитого на группировки ренессансного города. Это был сильный шок для французов, резавших друг друга с невиданным ранее энтузиазмом, и неудивительно, что в ходе войн возникло стремление к миру[1206]. Разоренное и поредевшее на треть дворянство все больше склонялось к мысли о том, что придворная служба лучше независимой жизни[1207]. Страна вошла в «тихую гавань» абсолютизма, у истоков которого стоял «добрый король» Генрих IV – образец достойного монарха согласно легендам, утвердившимся в исторической памяти французов. Но вопрос о том, насколько хорош такой образ правления, оказался дискуссионным, и потому на данную тему стали высказываться «властители дум».

Иезуит Хуан Мариана в работе «О короле и королевской власти» (1599 г.) высказал соображение о том, что всякий, хоть и законный, правитель, принадлежит к категории тиранов, «если главный принцип его правления есть самолюбие и если интересами своего народа он жертвует для своих страстей или для своей гордости»[1208]. Само по себе это положение не было дискуссионным, поскольку никто из правителей себя тираном по доброй воле не признает, но при этом каждый готов тиранию осудить и, возможно, даже указать на другого правителя как на тирана. Мариана, однако, пошел дальше общих соображений, заметив, что величайшей заслугой католика является умерщвление таких тиранов. По сути дела, иезуит со свойственной представителям его ордена практичностью призвал народ к тираноборству. Причем подобное тираноборство до Марианы проповедовали еще три иезуитских автора, хоть и не столь популярных, как он. Иезуиты в своих воззрениях основывались на представлениях о правлении как об общественном договоре, что сильно трансформировало традиционные взгляды на божественное происхождение власти королей. Бог, конечно, в их воззрениях по-прежнему является источником власти, но народ становится ее субъектом, а монарх обязан править при соблюдении условий договора – т.е. прав людей[1209]. И вот выходило теперь так, что монарх, не вполне угодный каким-то представителям народа, мог трактоваться как лицо, общественный договор нарушающее. Причем тираном можно было признать монарха как за узурпацию власти (in titulo), так и просто за недостойное правление (in regimine). То есть иезуиты поощряли тираноборство даже в том случае, если монарх по крови был вполне законным и должным