Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

не велениям разума, а диким предрассудкам прошлого, которые в бэконовской терминологии можно назвать идолами рода. Впрочем, похоже, не только рода. Царь пытается объяснить дочери свои действия вполне рационально, ссылаясь на политическую необходимость доплыть до Трои и провести там «маленькую победоносную войну» [III, 4]:

Пойми, что власть царя не безгранична.

Народ покорствует и чтит царя обычно

До той поры, пока царь не попал в беду;

Тогда он восстает и рвет свою узду.

Придется уступить – иного нет исхода:

На ставке ныне честь прославленного рода.

Агамемнон сам не рад своему ужасному выбору. Он мечется, тоскует, жалеет несчастную дочь, но ничего не может поделать: разум его скован традиционными представлениями о должном – идолами рода и страхом перед мнением толпы – идолом площади. Рационально мыслящие герои «Ифигении» объясняют ему, что так поступать все же не следует: «Тут надобно воззвать и к сердцу, и к уму // На пользу вам и мне и не во вред ему» [III, 7]. Неразумно ведущий себя царь вызывает возмущение своего союзника Ахилла, явно теряющего к нему доверие не только как к человеку и отцу возлюбленной Ифигении, но и как к «эффективному менеджеру». События, разворачивающиеся на сцене, демонстрировали зрителю, что настоящий монарх не должен так поступать. Нельзя следовать ни воле жрецов, отстаивающих взгляды минувших эпох, ни мнению народа, чьи прихоти переменчивы.

Похожая история, но на другом материале рассказывается у Расина в «Беренике». Император Тит отказывается жениться на царице Палестины Беренике (хоть очень любит ее), поскольку римский народ давно отверг царей и на подобный брак глядит с подозрением: как бы чего не вышло. А «всесильный» император не может пренебречь мнением народа, пусть даже основанным на замшелых истинах: «Сам Юлий не посмел презреть веление рока. // И если не прощусь я с дочерью Востока, // То на глазах у ней разгневанный народ // Ее изгнания потребовать придет» [III, 1]. И Тит уступает, ссылаясь на долг человека, облеченного властью, обязывающей его действовать во имя Рима.

В общем, получается, что истинный монарх не может идти на поводу у своих страстей и у народа, а должен быть рационально мыслящим абсолютистом. Тит в этом смысле слабоват. Агамемнон совсем в правители не годен. Но хуже всех ведет себя император Нерон в трагедии Расина «Британик». Он убивает, руководствуясь даже не традицией и не мнением народа, а исключительно жаждой власти. И это самое страшное, поскольку, влекомый такой страстью, он постепенно доводит Рим до беды. Мать разгульного и жестокого императора предвидит это: «Ты станешь убивать, чтоб обрести покой, // И кровь затопит Рим багряною рекой, // Но небо утомишь и – о венец желаний! – // Ты жертвою падешь своих же злодеяний» [V, 6].

В XVIII в. Вольтер дополнил круг проблем, сформированных классицизмом XVII столетия. В трагедии «Магомет» на сцене появляется умелый пропагандист, выстраивающий свой политический успех на обмане широких масс: «В опасной сей стране, повсюду зря врагов, хочу снискать престол и низложить богов. Хочу вовлечь народ в слепое заблужденье» [II, 6]. И вовлекает. Стóит лишь такому манипулятору «захватить площадь», подчинив себе толпу, как даже разумному человеку трудно оказывается устоять перед массовым увлечением новыми идеями. Ну, кто раньше в мире знал про Аравию? Никто. Сидели тихо арабы в своей «дыре». А нынче «встали с колен», заявили о своих разумных «геополитических интересах». И вот уже воины ислама штурмуют твердыни цивилизации [II, 5]. Разве это не рациональный выбор?

Как часто люди отдают дань разуму и полагают, будто действуют разумно, но на самом деле вовлекаются в «слепое заблуждение»! Получается, что склонность к рациональному построению мира, ставшая массовой ко временам Бэкона, на самом деле означала не то, что люди теперь всегда будут действовать разумно, а, скорее, то, что, стремясь отказываться от традиций и эмоций, они часто будут оставаться в плену идолов, корректирующих рациональные рассуждения в соответствии с плохо осознаваемыми традициями и эмоциями. И мир, выстроенный европейцами в XVII–XVIII вв., при всем уважении к науке окажется следствием именно такого подхода. По сути дела, эпоха рационализма предложила своеобразную программу модернизации – механизм отказа от старых традиций и построения нового общества на основе разума. Но это была, если глядеть из XXI в., несовременная модернизация. Это была модернизация, исходящая из представлений той эпохи. Представлений, не считающихся нынче модернизационными.

Чтобы понять общую логику построения нового мира, перенесемся вновь из Англии на континент и обратимся к соотечественнику кардинала Ришелье – Рене Декарту, проживавшему и писавшему свои труды в Голландии. Декарт ставил проблему того же типа, что и Бэкон, – о предрассудках, мешающих разысканию истины разумом, но не раскрывал ее столь красочно, апеллируя к идолам[1292]. Зато Декарт, опираясь на опыт собственной жизни, раскрыл свой метод исследования, и в нем обнаруживаются черты мышления интеллектуала XVII в., которое может многое объяснить в сути произошедших тогда социальных перемен.

Во-первых, он пишет, что народы, учреждавшие свои законы под воздействием сложных обстоятельств существования (бедствия от преступлений)[1293], «не могут иметь такие же хорошие гражданские порядки, как те, которые соблюдают установления какого-нибудь мудрого законодателя с самого начала своего объединения. <…> Гораздо вероятнее, чтобы истину нашел один человек, чем целый народ»[1294]. Разум автократа, интеллектуального лидера ставится Декартом во главу угла, тогда как естественный процесс предоставления ответов на вызовы внешних обстоятельств, столь характерный для развития Европы позднего Средневековья и начала Нового времени, мыслителем отвергается. Ведь если у нас есть разум, то в одной умной голове он будет иметь меньше помех, чем в сотнях или тысячах голов, зараженных предрассудками. Не так ли?

Во-вторых, Декарт оказывается весьма оптимистичен в своих представлениях о познаваемости мира. «Если воздерживаться от того, чтобы принимать за истинное что-либо, что таковым не является, и всегда соблюдать порядок, в каком следует выводить одно из другого, то не может существовать истин ни столь отдаленных, чтобы они были недостижимы, ни столь сокровенных, чтобы нельзя было их раскрыть»[1295]. В общем, мир оказывается относительно простым устройством, для раскрытия которого нужны лишь отказ от предрассудков и строгая последовательность работы разума[1296]. Декарт оговаривает, конечно, принципиальную для католика вещь: «…мы погрешим, если решим, что <…> силой нашего духа могут быть постигнуты цели, для которых Бог создал мир»[1297]. Но эта оговорка касается ведь только телеологии Творения. Для того чтобы на практике познать мир и установить в