Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

Ко временам Екатерины в историю осыпания подданных благодеяниями добавилась еще и любовь. «Любовь стала лейтмотивом риторики первых лет ее царствования. <…> Слово “любовь” выражает ее намерение действовать ради блага других, а не в собственных интересах, – ту “доброту и бескорыстие”, которые не были свойственны Петру»[1318]. «Любить Богом врученных мне подданных я за долг звания моего почитаю, – отмечала сама Екатерина, – быть любимой от них есть мое желание»[1319]. Действовала матушка, согласно екатерининской идеологии, на основе разума. Царедворцы представляли ее торжествующей Минервой. И хотя сама царица от титулов «Великой» и «Премудрой» кокетливо отказывалась, видела она себя при этом наследницей Нумы Помпилия и Марка Аврелия – государей, славных не только военным командованием, но и мудростью[1320]. В знаменитом «Наказе» выражалась надежда на то, что законодательство «сделает Россию, по-человечески говоря, самой счастливой из всех народов на земле»[1321]. «Гравюра того времени показывает Екатерину стоящей у трона; рядом с нею Минерва и Марс. Ее правая рука указывает на открытую книгу, Наказ. <…> На большом обелиске надпись: “Благо всех и каждого”»[1322].

Во второй половине XVIII в. о благе народном думал даже тот, кто не имел шанса на практике осчастливить подданных, но полагал, что лучше королей и министров в этом разбирается. Луи-Себастьян Мерсье в утопии «Год две тысячи четыреста сороковой» (1770 г.) объявил неразумным все, что во Франции его эпохи считали разумным, и сконструировал общество будущего, где жизнь для блага народа обустроят столь же рационально, но не в соответствии с государственной точкой зрения, а в соответствии с «единственно правильным» мнением автора. Там, например, сожгут все книги, которые «мудрецы» сочли ошибочными или излишними[1323]. В Англии же тем временем уже посмеивались над способами, которыми континентальные монархи «пекутся» о своих подданных. В романе Горацио Уолпола «Замок Отранто» (1764 г.) тиран и узурпатор Манфред оправдывает свои темные делишки именно служением на благо народа [Гл. 3].

Итак, если кратко суммировать сказанное, то получается следующая картина. Гоббсовская война всех против всех, которую люди реально наблюдали во многих уголках Европы, породила желание иметь спасительного Левиафана. Государство, взойдя на небывалые ранее высоты, стало наводить порядок в обществе, апеллируя к разуму и обуздывая разрушительные страсти. А поскольку разум к тому времени доказал, что способен создавать нечто новое и весьма полезное для обустройства жизни, государство не ограничилось борьбой со страстями и разрушениями, а стало формировать программу позитивных преобразований. Оно стало лепить общество по модели, созданной разумом, пресекая не только явно деструктивные действия подданных, но и все то, что «великому разуму» могло показаться деструктивным.

А как же Бог? Неужто Левиафан занял его место? Могло ли это «чудовище» покуситься на святое в том глубоко религиозном обществе XVI–XVII вв., которое положило миллионы жизней при выяснении вопроса, как правильно следует верить: по-католически или по-протестантски? Нет, Бога, конечно, на пенсию не отправили, но чуть-чуть потеснили. Точнее, «перевели на вышестоящую должность» – почетную, но не предполагающую конкретной работы в «низах». Канадский философ Чарльз Тейлор назвал это поразительным антропоцентрическим сдвигом XVII–XVIII столетий. Общество решило, что забота о собственном благе есть исполнение нашего долга перед Господом. Раньше мы, мол, этого не понимали, но разум дал человеку способность проникнуть в божественные планы и обнаружить, что они совпадают с тем, чего нам самим хочется. Исчезли тайны, о которых мы узнавали в трактовке церковников. Разум позволил обойтись без них и взяться, засучив рукава, за создание Левиафана всеобщего благоденствия[1324].

Все точки над i расставила в этом великом европейском высказывании Французская революция. Она попыталась заменить христианский культ культом Разума, но в конечном счете под давлением Робеспьера был принят Культ Верховного Существа, в котором старые, хорошо понятные народу традиции поклонения Господу синтезировались с мыслью о необходимости руководствоваться разумом в конкретных вопросах обеспечения свободы, равенства и братства[1325].

На самом деле даже «великий разум» не мог, конечно, избежать разрушительного влияния идолов, притаившихся в «роду», в «пещере», на «площади» и в «театре», но перспективы всеобщего счастья казались столь заманчивыми, что государство приступило к процессу унификации. С XVII в. Левиафан стал стремиться не только к тому, чтобы защитить подданных и их собственность от разнообразных угроз, но даже к тому, чтобы вообще выбросить из общества всякий «камень», непригодный для строительства благоустроенного и уютного государственного здания.

Самым крупным актом унификации подданных в интересах Левиафана стала отмена Людовиком XIV Нантского эдикта во Франции в 1685 г. Дед Людовика Генрих IV с большим трудом сумел примирить этим эдиктом католиков и гугенотов ради прекращения религиозных войн[1326]. На базе Нантского эдикта Франция успешно развивалась и стала сильнейшей страной Европы. Ришелье в годы Тридцатилетней войны вошел в альянс со шведскими протестантами ради победы над католиками Испании и Империи. Казалось бы, ничто не мешало сохранять гражданский мир, тем более что во второй половине XVII в. религиозные страсти в Европе явно уже стихали. Однако Людовик решил сделать французов одинаковыми. По крайней мере с позиций веры. Скорее всего, если бы такая унификация не отвечала духу времени, король не решился бы на удар по тысячам своих подданных[1327]. Более того, Людовик осуществил унификацию и внутри разнородной католической конфессии, репрессировав сторонников янсенизма. Некоторых видных янсенистов отправили в тюрьмы, а духовный центр учения – монастырь Пор-Рояль – расформировали и даже здания его разрушили. Подобный же удар во Франции и Испании был нанесен по квиетизму[1328].

Людовик с радостью отмечал, что 800 000 его подданных отказались от своей веры. Но многие продолжали тайно ее придерживаться внутри страны. А многие разбежались из Франции в разных направлениях, даже за океан. Гугеноты уезжали в Англию, Ирландию, Германию, Швейцарию, Голландию и другие страны. Роттердам, по заметкам современника, стал в 1687 г. «почти полностью французским». Многие эмигранты оказались весьма успешны на чужбине, принеся своим новым странам ту пользу, от которой отказалась Франция[1329].

Отмена Нантского эдикта и запрет янсенизма были лишь видимой частью айсберга. Левиафан стремился к унификации подданных не только по религиозным критериям. Люди ведь и тогда были разными. Они отличались несовпадающими интересами, характерами, видением мира. Но для государства эти разнообразные подданные оказались плохим строительным материалом. Левиафану нужно было получить не только одинаково верующих, но абсолютно идентичных людей, которых легко подгонять друг к другу. В