Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

разрастается полукружиями водных трасс (Мойка, канал Грибоедова, Фонтанка, Обводный канал), а также повторяющих их форму улиц (Большая и Малая Морские, Казанская, Садовая). При этом от здания Адмиралтейства уходят вдаль три проспекта, пересекая водные трассы и улицы под прямыми углами.

Еще четче (без всяких живописных закруглений, обнимающих центр) сформирована параллельно-перпендикулярная структура восточной части Васильевского острова, которая, согласно составленному в 1717 г. плану Доменико Трезини, должна была стать центральной частью Петербурга. В соответствии с этим геометрически правильным планом остров должен был быть расчленен каналами[1417]. Наряду с планом Трезини существовал также план Жан-Батиста Леблона, еще более геометрически выверенный – настолько, что даже не учитывал выстроенные за первые годы существования города объекты. Петр I рассмотрел его, назвал «противным естеству» и отверг. План Трезини был реализован, но без каналов, которые «дурно пахли» и в итоге оказались засыпаны[1418].

Унификация при Петре доходила до каждого строения. Леблон разработал проект образцового дома для именитых, который был принят к исполнению[1419]. Но даже среди неименитых вольница пресекалась. Специальными царскими указами фиксировались размер труб, вид кровли, расположение заборов и конюшен, материал для строительства и его расцветка, ширина мостов. И при этом почти отсутствовали аргументы, почему следует строить именно так, а не иначе[1420]. «Царь-картезианец» полагал, что он один знает, как сделать жизнь своих подданных счастливой. «Все, что имеет отношение к старому быту, <…> “неправильно”, “нерегулярно”. Правильность возможна только в “регламентации”, “регулярности”, в твердом порядке, установленном самим Петром»[1421][1422]. И поведение людей должно было отвечать этому порядку, заложенному в само существование столичного города. Если в целом огромная провинциальная Россия, естественно, оставалась еще «неупорядоченной», то непосредственно под надзором царя «Петербург пробуждался по барабану: по этому знаку солдаты приступали к учениям, чиновники бежали в департаменты»[1423].

Польский поэт Адам Мицкевич, имевший основания не любить имперский дух России, перенес свое к нему отношение на расписанный по линеечке, солдафонский Петербург. В стихах, вошедших в третью часть поэмы «Дзяды», он написал: «Рим создан человеческой рукой, // Венеция богами создана, // Но каждый согласился бы со мной, // Что Петербург построил сатана». Наш Николай Гоголь столь радикально к данному вопросу не подходил, но и он скептически высказался о регулярности новых городов, имея в виду в первую очередь хорошо знакомый ему Петербург: «Они так правильны, так гладки, так монотонны, что, прошедши одну улицу, уже чувствуешь скуку и отказываешься от желания заглянуть в другую»[1424].

Вслед за Петербургом рациональную организацию стали вводить и в других русских городах, а иногда даже в деревнях. Их перестраивали по специальным планам. Но шли эти работы с переменным успехом. «Регулярная» планировка в основном изменила отдельные кварталы и улицы, но не города в целом[1425]. Подобным же образом обстояло дело и на Западе, где в целом трансформировались лишь отдельные части старых поселений, но иногда возникали принципиально новые города. Таким стал Мангейм, куда в 1720 г. была перенесена из Гейдельберга столица Пфальца после военных разрушений. Если Гейдельберг может считаться в полной мере «неправильным» средневековым городом с холмом, замком и извилистыми улицами, то центр Мангейма – это «шахматная доска»[1426], состоящая из пересекающихся под прямым углом проспектов и разбитая на практически одинаковые квадраты. Здесь нет даже той малой неправильности, которая сохранилась в Амстердаме и Санкт-Петербурге.

Наконец, наряду с появлением новых столиц и разрастанием торговых центров в Европе возможности для формирования правильных, рационально организованных городов появились за океаном. В колониях они возникали с нуля. «Почти все города Нового Света <…> строились по заранее намеченному плану: они и образуют самое многочисленное семейство городов с прямоугольной планировкой»[1427]. «В Мексике около 1600 г. почти 60% европейцев жили в 11 городах, каждый из которых имел планировку в виде решетки с центральной площадью и улицами, пересекающимися под прямым углом»[1428].

Еще ярче, чем в городах, рациональные принципы проявились в создании садов и парков. Здесь не имелось обычно старого культурного наследия. Парк разбивали на новой территории. Как правило, возле королевского дворца или богатых усадеб знати. Садовники могли высаживать деревья в соответствии с планом. «Для французского классицизма <…> характерно стремление к парадности, к раскрытию видов на дворец и от дворца, использование ровного рельефа, без уступов, осевое деление сада, с широкой центральной аллеей, с симметричным построением обоих частей по обе стороны оси и отсутствием границ между отдельными участками сада, но с сохранением обязательной наружной ограды. <…> Классицизм придавал основное значение партерам, прямоугольным площадкам. <…> Регулярность сада мыслилась как отражение регулярности природы, ее подчинения законам ньютоновской механики и принципам декартовской разумности»[1429]. Фрэнсис Бэкон в своих советах по устройству садов рекомендовал оставлять вдали за главным садом вересковую пустошь, напоминающую «не тронутый человеком уголок природы»[1430], но, кажется, этому совету редко кто следовал.

Регулярный сад, где доминирует план и полностью устранены даже малейшие признаки хаоса, был, собственно, идеалом, к которому стремилось в эпоху рационализма абсолютно всё. Если бы можно было высадить всех людей в одинаковых ячейках, расположенных на одинаковом расстоянии, обрезать на людях ветки, чтобы развитие шло не вбок, а исключительно вверх, то получились бы идеальные подданные – высоченные солдаты с крепким «стволом», способные стать строительным материалом для идеального королевства. Но люди – не дубы. У сложных, «неправильных» людей подобные идеалы вызвали скепсис и отторжение. Поэт Жак Делиль описал свое отношение к садам. И хотя в его стихах выражено и восхищение, и уважение, в целом оно было все же совсем не таким, как у королей, министров, садовников и философов, стремившихся к «регулярству» [Песнь 1]:

Ведь сколь грустны сады, где клумбы – как заплаты,

Где все расчерчено на ровные квадраты,

Где каждый маленький зеленый уголок

Причесан так, чтоб в нем укрыться ты не мог,

Где нет ни дерева без выстриженной ветки

И одинаковы, как близнецы, беседки,

Где разлинованы тропинки, как чертеж,

И где источника без вазы не найдешь,

Где вместо тополей – шары и пирамиды,

Пейзажа нет. А есть искусственные виды,

И всюду пастушки из мрамора стоят…

Лесная глушь милей, чем этот жалкий сад[1431].

Во французском парке Сен-Жермен «искусственные виды» создавались даже с помощью зеркал, которыми был покрыт грот. Они имитировали сотни каскадов вместо одного реального и бесчисленное количество струй воды, бьющих во все