Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

Пригорок долго заслонял от нас Афины. Объехав его, мы приблизились к развалинам храма Тезея. Акрополь лежал перед нами, мы так и впились глазами в это желанное зрелище и затем въехали в город. Он мне показался похожим на жалкую деревушку, расположенную вокруг величавых и хорошо сохранившихся развалин. Дома современных Афин, за исключением королевского дворца, выстроенного немцами, крайне плохи, улицы города кривы, узки и неправильны, мостовой или вовсе нет, или такая дурная, что по ней почти ходить нельзя. Вот вам и зодчество новейших греков!

Какую противоположность этому представляют священные храмы Акрополя! Мы посетили их на следующий день, взобрались на крутую скалу с северной стороны, потом повернули на запад и прошли на площадь храмов через единственный вход, охраняемый одиноким сторожем-инвалидом. Варварство и эгоизм соединенными силами тщетно пытались разрушить эти величавые памятники минувших веков. Большая часть фриза с Парфенона, этого «прекраснейшего здания в прекраснейшей местности света», приобретена англичанином, который увез его в Лондон и там выстроил для него прескверную башню; из капителей колонн турки жгли известь, а из металлических стержней лили пушечные ядра. Нынешнее правительство (1847 г.) заботится о собирании находимых остатков древности и о реставрации памятников. Я, конечно, не намерен вдаваться в описание Акрополя, тем более что скульпторы и живописцы уже давно вымерили и описали каждый камень каждого храма; довольно сказать, что как ни велики были наши ожидания, однако действительность далеко превзошла все, что рисовало нам воображение.

В расселинах скалы, на которой стоит Акрополь, водятся небольшие соколки (Cerchneis cenchris), они гнездятся по стенам крепости и даже в жилищах греков. Мы охотились за ними и в короткое время убили нескольких. Неподалеку оттуда в масличной роще попалось нам довольно много нового, но за недостатком времени нам нельзя было пускаться в подробнейшее исследование местной фауны.

Пробыв несколько дней в Афинах, мы предприняли маленькую поездку внутрь страны. Ранним утром мы сели на верховых лошадей. Ясное звездное небо освещало каменистую дорогу, когда мы выехали из Афин. Некоторое время мы пробирались оливковым лесом, потом поднялись в горы. По левую руку виднелось море — туманная, спокойная водная ширь, которую отсюда уже можно различить. Нам встречалось много греков, шедших в город с вьючными ослами; проходя мимо, они приветствовали нас. На восходе солнца мы достигли отвесного ущелья, за которым неподалеку находится знаменитая в истории Саламинская бухта; отсюда мы ехали некоторое время берегом, потом через Триасианскую равнину опять повернули в горы. В одном селении мы остановились отдохнуть и попросили воды: но нам с трудом удалось достать несколько глотков солоноватой и приторной воды из цистерны. Жители этого селения почти все без исключения были очень дурны собой, особенно женщины, может быть, из-за своей отвратительной одежды: никакие усилия воображения не помогут отыскать между этими образинами что-нибудь похожее на греческие формы.

За селением дорога пролегала через лес из пиний. Мы вступили в Кератские горы и надеялись хоть тут полюбоваться на романтически дикие виды; но и здесь встретили ту же бесплодную сушь, то же однообразие и пустоту, что и на равнине. Не такой думал я видеть Грецию! Житель Северо-Западной Европы так привык к своим лесистым горам с их романтическими ущельями и сочными лугами в долинах, с возделанными и оживленными равнинами, где повсюду среди фруктовых садов приветливо краснеют черепичные кровли деревень, тонущих в зелени, что как-то не верится, чтобы горы, долины, села и города могли обходиться без этих законных атрибутов наших стран. В особенности я никак не воображал, чтобы именно Греция — эта обетованная земля плодородия под южными небесами — могла быть пустыннее и печальнее Германии. Все путешественники так красноречиво описывали ее красоту, изображали ее такими пламенными красками… Я не мог прийти в себя от изумления, что нашел совсем не то, что ожидал.

Я мечтал о диких горах, увенчанных снегом, об утесах, на которых гнездятся орлы-ягнятники, где охотник преследует южного каменного козла до самой вершины гребня; мечтал о лесах, в чаше которых пробирается неуклюжий медведь и хищная выдра подстерегает грациозную козулю; я воображал себе цветущие, вечнозеленые равнины с приветливыми рощами олив и группами кипарисов, деревни, окруженные садами, в которых золотые апельсины и сочные фиги манят чужестранца; представлял себе пенистые ручьи, быстрые речки и тихие, обрамленные скалами озера; я увидел обнаженные горы, усыпанные камнями, между которыми путник, истомленный южным солнцем, с трудом прокладывает себе дорогу; голые обнаженные равнины, на которых глазу не на чем отдохнуть, где нет ни оживляющих картину перелесков, ни уютных деревушек, ни промышленных городков; словом, я жестоко обманулся и вместо исполненной жизни поэзии всюду нашел только сухую прозу.

Ко всему этому присоединилось еще утомление от принятого здесь способа езды; непривычный зной томил нас, солнце жгло голову, нигде не было и капли воды, чтобы освежить засохший язык. Измученные и раздосадованные, доползли мы до какого-то сарая, называемого станцией. Это род навеса, открытого с трех сторон, с пристроенной к нему конурой для его хозяина. Сей последний, грязнейший грек, именовался трактирщиком, но ничего съестного у него не нашлось, кроме скверной водки и плохого вина, в которое были натерты орехи пинии и еще какие-то смолистые вещества. Мы выпили по чашке кофе и легли отдохнуть. Часа через два мы с новым рвением пустились дальше. Дорога шла с горы на гору по пустынным, большей частью не населенным местам. После полудня мы еще раз останавливались и отдыхали в маленьком доме, вблизи которого протекала хорошая вода. Сама хижина, однако же, казалась более приличной для пастухов, нежели для путешественников, и была ничем не лучше предыдущей.

До сих пор мы все подымались, а с последнего привала перед нами открылись еще более высокие горы. Местность начинала принимать более суровый и романтический характер. На вершине одной из высоких скал показался разрушенный замок, некогда, по всей вероятности, господствовавший над ущельем, через которое нам пришлось проезжать. По крутейшим обрывам во множестве паслись целые стада коз, которые задумчиво, забавно важной походкой разгуливали по самым рискованным местам. Они общипывали мелкие кусты, в которых гнездились черноголовые подорожники (Emberiza melanocephala), и паслись под надзором нескольких пастухов, составляя, очевидно, их единственное богатство. Наши лошади очень искусно поднимали нас на горы; наконец мы достигли вершины и как бы по мановению волшебного жезла увидели перед собою великолепную картину. Солнце озарило зубчатые вершины высоких гор, окаймлявших обширную равнину, лежавшую у нас под ногами. Высоко над остальным гребнем подымались снеговые вершины Парнаса. Над ними, в неизмеримой