Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

чувства, какое овладело мною при первом взгляде на них. Это впечатление останется во мне неизгладимо и неизменно, как самые священные памятники великого, издревле знаменитого народа. Правду сказал цитированный выше автор: и на нашей планете есть уже нечто неизменное и несокрушимое.

В это время мы находились в Баттн-эль-Бахр и вскоре достигли основного русла Нила. В юго-восточной части горизонта показались стройные минареты цитадели Махерузета. Прелестные виллы по обоим берегам реки свидетельствуют о приближении к столице. В 10 часов утра мы прибыли в Булак, оживленную пристань Каира. Мохаммед достал нам ослов, на которых мы с трудом могли держаться и медленно проехали по улицам Булака. Потом мы въехали в тенистую аллею чинар, которая вместе с многочисленными садами, окружающими город, еще скрывала от нас знаменитую по своей красоте, великолепную Маср-эль-Кахиру[28]. Через полчаса утомительной езды мы с большой радостью достигли одной из европейских гостиниц Каира.

Наши физические силы до такой степени истощились, что мы, приехав, тотчас должны были лечь в постель. Для медицинского совета нам привели итальянского врача, а для ухода за нами наняли арабского слугу. До 11 августа мы лежали неподвижно. Головные боли становились часто до того сильны, что у нас обмороки следовали один за другим. Мне помнится, что не много было дней, когда мы оба были в полной памяти и могли разговаривать между собою.

В один из таких дней, 7 августа, мы в изнеможении, обессиленные, лежали в своих кроватях и жаловались на невыносимую духоту в воздухе. Вдруг мы услышали как бы раскат грома, вопли и крики на улицах, рев животных и быструю беготню по коридорам отеля; наши кровати зашатались, двери захлопали, оконные рамы и разбитые стекла со скрипом и звоном полетели на пол, штукатурка в нескольких местах растрескалась и обвалилась, мы не могли понять, что все это значит. Затем последовал новый, сильнейший удар, мы услышали, как где-то по соседству обрушились стены, и почувствовали, что наш дом покачнулся на своем фундаменте. Тогда мы с ужасом поняли, в чем дело: в Каире было землетрясение. А мы, больные и слабые, одиноко и беспомощно лежали на своих постелях, едва могли шевелиться и не были в состоянии, подобно другим путешественникам, выбежать вон из здания; наше положение было ужасно. Вся катастрофа длилась не более минуты, но нам это время показалось вечностью. До сих пор я очень хорошо помню мучительные мысли, овладевшие нашими испуганными умами: опасаясь, что дом сейчас разрушится, мы в смертельном страхе смотрели на треснувшие стены и с отчаянной решимостью ожидали своей участи. Но дом, построенный европейцами, устоял против ужасного потрясения; через несколько минут слуга, бежавший мимо нашей комнаты, возвестил нам о спасении. По соседству семнадцать человек погибли, раздавленные развалинами своих жилищ.

На восемнадцатый день моей болезни я мог в первый раз выйти. Я был еще очень слаб, но не знаю хорошенько, от самого ли недуга или по милости шарлатана, лечившего нас. В течение моей непродолжительной болезни он три раза пускал мне кровь и поставил 64 пиявки, словом, вытянул из меня столько крови, что я имел полное право приписать свое изнеможение этому дьявольскому лечению. Для окончательного излечения он еще выдумал ставить мне горчичники к икрам и для этой операции прислал цирюльника-араба: этот злодей позабыл снять их вовремя и только через 12 часов вспомнил о больном, порученном его попечению.

По мере возвращения сил росли в нас также бодрость и веселость. Желая разом окунуться в самую суть «несравненного» города, мы поехали к цитадели по наиболее шумным, оживленным и многолюдным улицам. Я попал в новый мир; мне стало чудиться, что я владею не прежними своими пятью чувствами; я был точно пьяный или накурившийся гашиша[29], который видит во сне разные пестрые, запутанные, чуждые образы, но не может получить о них ясного представления. Воздух, небо, солнце, тепло, люди, звери, минареты, купола, мечети, дома — все, все мне было ново. Эти-то моменты и образуют собою одно чудное целое.

Такого движения, криков, тесноты и давки мне никогда и во сне не грезилось. По улицам, как бы беспрерывно, катится гигантский клубок, который непрестанно спутывается, разматывается и опять наматывается. В одно и то же время видишь пешеходов и всадников на ослах, на лошадях или высоко взгромоздившихся на спину верблюда; полуобнаженные феллахи и купцы в высоких чалмах, солдаты в лохмотьях и офицеры в расшитых золотом мундирах, европейцы, турки, греки, бедуины, персы и негры, торговые люди из Индии, из Дарфура, из Сирии и с Кавказа, восточные дамы, закутанные в покрывала, в черных шелковых платьях, и феллахские женщины в простых голубых сорочках и длинных узких вуалях; верблюды с своими гигантскими вьюками, мулы, нагруженные товарами, ослы, запряженные в скрипучие тележки, коляски с великолепной сбруей и дорогими лошадьми и с бегущим впереди скороходом-невольником, который звонко хлопает длинным бичом; богато одетые знатные турки верхом на роскошно оседланных благородных конях в сопровождении неутомимого конюха с красным платком (знаком его достоинства) на плече; водонос, звенящий своим кувшином, и тащущий на спине огромный бурдюк или не менее громадный глиняный сосуд; слепые нищие, разносчики сладкого печенья, продавцы фруктов, булочники, торговцы сахарным тростником и т. д. Это такой шум, в котором своего собственного голоса не расслышишь, такая теснота, в которой насилу продерешься вперед. «Оаа я сиди тахерак, ридьлак йеминак, джембак, шмалак, рахсак, оаа эль джеммель, эль Бархеле, эль хумар, эль хоссан, оаа вишак, оаа я сахтир, тастур я сиди»[30], — раздается со всех сторон. Каждую минуту видишь что-нибудь новое, и через несколько секунд только что виденное уже стареет. Ко всему этому прибавьте прохладные, кривые, уютные улицы, которые кверху все суживаются, иногда вовсе покрываются сплошным навесом и поэтому почти темны; дома все отделаны мелкой, искусной резьбой, высокие минареты так и рвутся к небесам, которые обдают их могучим египетским солнцем; между строениями там и сям высятся стройные пальмы, а в перерывах между уличными навесами, вверху, синеет вечно безоблачное небо, между тем как чистый, чудный воздух так и нежит грудь; представьте себе все это и получите слабое понятие об одной из главных улиц Каира, но не базара — там опять совсем иная жизнь.

Мы не могли насмотреться на эти разнообразные картины, душа утомилась от созерцания. Тогда мы остановились перед высоким сводчатым порталом, слезли с мулов и вошли в мечеть султана Гассана. Нас объял божественный покой; тишина мечети была так поразительно противоположна кипучей уличной жизни,