Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

сопутствовать нам. Он помог нам купить необходимую провизию — вина, хлеба, мяса, кофе, свечей и прочее, заказал четырех крепких ослов и в 3 часа пополудни вместе с нами выехал из Булака. Путь лежал сначала на Старый Каир (ныне называемый Маср Атика), куда из Булака ведет широкое шоссе, окруженное цветущими садами и плодоносными плантациями. У Старого Каира мы со всеми пожитками и с ослами погрузились на маэдиэ[37] и переправились к Джизеху[38]. Животные, кроме одного осла, навьюченного палаткой, так привыкли к этому способу передвижения, что беспрекословно вошли в лодку; упрямого осла развьючили, двое сильных арабов схватили его за голову и за хвост и насильно повалили на дно барки.

В Джизехе погонщики накупили для себя хлеба и луку, а для животных бобов. Затем по извилистым и глухим проулкам они вывели нас в поле. Тут мы увидели невдалеке перед собою величественные, всемирно известные сооружения; но пути к ним казались окончательно отрезанными. Разлив превратил в озеро все пространство, лежавшее между нами и пирамидами, и из этой сплошной массы воды там и сям только виднелись селения или возвышенные дороги. Пробираясь окольными путями от одной деревни до другой, мы, наверное, проездили втрое больше обыкновенного пути, прежде чем добрались до пустыни.

Поверхность воды оживлялась бесчисленными стаями чаек и уток; в наиболее глубоких местах целые стаи пеликанов охотились за рыбой, и аисты быстро удалялись, как только издали замечали приближение людей.

Солнце давно уже закатилось, когда мы достигли подножия пирамид. При бледном свете луны они казались еще вдвое больше, чем на самом деле. Мы разбили палатку на песке пустыни, сгребли песок по сторонам в кучи, наподобие постелей, накрыли их привезенными коврами, зажгли веселый костер среди палатки, и ночлег наш принял очень уютный и приятный вид. Однако барону Вреде показалось, что недостает чубуков и кофе, он спросил себе трубку и потребовал, чтобы приготовили кофе. Как вдруг погонщик объявляет нам бедственное известие, что предмет наших желаний позабыт, оставлен. Велико было отчаяние, но утешение не долго заставило себя дожидаться. Не чувствительный к ударам судьбы, наш практический проводник взял несколько бутылок привезенного вина и начал приготовлять глинтвейн. Напиток вполне удался и не замедлил оказать свое благотворное действие. Вскоре немецкие песни вырвались из палатки в вольную пустыню, а вслед за песнями и мы потянулись туда же. Выйдя из палатки, мы насладились всей прелестью этой чудной ночи. Исполинские здания магически освещались луной и мириадами звезд; свет их изливался на нас в своей неизменной чистоте, воздух был прозрачен и свеж. Спокойствие ночи обнимало пустыню; не слышно было никакого звука, изредка лишь трещал потухающий огонь. Мы не спали почти всю ночь. Перед отходом ко сну Вреде несколько раз выстрелил из ружей, чтобы отбить у соседних арабов охоту к нечаянному нападению на наш лагерь.

На следующее утро наш спутник разбудил нас еще до рассвета. Кругом всё еще спало и покоилось в сумраке ночи. У нас в палатке опять горел вновь разложенный огонек; один из погонщиков тут же варил нам кофе — Вреде успел-таки в течение ночи добыть это необходимое снадобье.

Утренняя заря алела над высотами Джебель-эль-Мокадама[39]. Вскоре она побледнела в первых лучах восходящего солнца, которые накинули розовую дымку на мощные громады пирамид. Солнечная теплота приятно действовала на нас после ночной прохлады. Позвали партию арабов, которые должны были поддерживать нас при восхождении на пирамиды; их начальник, или шейх, прикомандировал к каждому из нас по паре дюжих людей и передал нас в руки нетерпеливых провожатых, с которыми мы начали восхождение.

Прежде всего мы влезли на крутую и довольно высокую гору, состоящую из мусора и обломков; она то и дело осыпалась под ногами, влезать было трудно, и это стоило нам немало поту. Тут только мы очнулись на нынешнем подножии пирамид, и только тогда, когда, стоя у одного из углов Хеопсовой пирамиды, взглянули вверх, мы могли дать настоящую оценку величию и громадности этих всемирных чудес.

Можно принять за верное, что Хеопсова пирамида теперь больше чем на 50 футов засыпана песком, и все-таки, по измерениям французских инженеров, высота ее равняется 460 французским футам. Каждая ее сторона имеет в длину 720 футов (парижских). Простейшее вычисление показывает, что эта пирамида покрывает собою площадь в 518,400 квадратных футов, и, если принять все здание за сплошную пирамиду, не исключая пустого пространства, занимаемого малыми камерами и внутренними ходами, то кубический объем превосходит 90 миллионов парижских кубических футов. Могучий дух народа, воздвигшего такие памятники, возбуждает удивление; но если сообразить, что огромные глыбы камня, употребленного для постройки, подняты на высоту по наклонным плоскостям, устройство которых еще значительно усложняло и затрудняло работы, то приходится допустить, что труднейшие из наших построек, невзирая на всю помощь, оказываемую нам силой пара и новейшей механикой, ничто в сравнении с этими исполинскими зданиями.

Четыре угла пирамид обращены почти точно к четырем странам света. Мы выбрали для восхождения северную сторону. Проводники вспрыгнули на нижние ступени, или уступы, футов в пять вышиной, отсюда до вершины насчитывается 202 уступа, и стали тащить нас под руки. Через пять минут нужно было уж отдохнуть, а мы прошли не больше половины. Еще пять минут — и мы очутились на вершине Хеопса, то есть на площадке величиной в 400 квадратных футов. Площадка довольно ровная, только в середине несколько каменных обломков, исписанных именами, выступают из общего уровня; разрушитель вершины нашел, вероятно, что они или слишком велики, или чересчур крепко связаны с остальным зданием. Я унес на память обломок крупнейшей глыбы.

Утомленные трудным восхождением, мы отдохнули, потом обратили взоры на ландшафт, расстилавшийся вокруг. Прежде всего внимание обратилось на разлившуюся воду, над поверхностью которой выделялись, подобно цветущим островам, феллахские деревни с пальмовыми рощами; затем глаза следили за серебристой полосой, извивающейся по зеленым лугам, за священным Нилом с его селениями и тремя родственными городами: Булаком, Джизехом (Гизе) и Старым Каиром; направо, вдали, расстилается необозримый пальмовый лес, и из-за колеблющегося моря его зелени, точно скалистые острова из зеленых волн, выступают пирамиды Саккары; налево виднеется миловидная Шубра[40] со своими свежими, ярко-зелеными садами и выбеленными сельскими домиками. А в самой середине картины красуется столица халифов, победоносный Каир. Он прислонился к горной цепи Джебель-эль-Мокадам, окружен пустыней, объят садами, нивами, пальмовыми рощами, селениями и тихим пристанищем мертвых, а над ним, подобно властителю на престоле, царит цитадель; минареты сияют в золоте утренней