Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

прорезными колокольнями стоят рядом с жилищами переселившихся сюда англичан, и южные террасы перемешиваются с северными черепичными кровлями. Улицы тянутся по широким уступам, высеченным в береговых утесах, или вьются по отвесным скалам на такой крутизне, что издали кажется, будто дома верхней улицы стоят на крышах домов находящейся ниже. Повсюду с величайшим тщанием разведены садики, и везде, где только выдалась на скале площадка, заботливо насажены цветы. Зеленеющие сады и масличные рощи, уютные виллы и виноградники с обеих сторон обрамляют эту волшебную картину.

Море оживлялось присутствием бесчисленного множества рыбачьих лодок, которые сновали между целой флотилией военных и торговых судов. Некоторые подошли к нашему пароходу и приглашали нас съездить на берег. Эти люди в своих странных, чуждых европейскому глазу костюмах так же свободно двигались по волнам, как серебристые серокрылые чайки, которые сотнями скользили по лазурной поверхности моря. Мы сошли в одну из лодок и направились к берегу. Английский солдат в красном мундире отворил узкую калитку в воротах и впустил нас в город. Проникнув туда, западный житель тотчас чувствует себя перенесенным в какую-то сказочную страну: все ему ново, все не по-нашему. Он слышит речи на неизвестных ему языках, видит одежды и ткани, базары и лавки, храмы и дома, людей и зверей, цветы и плоды — все новое. Тут впервые юг расточает ему свои дары. За одну копейку продают вам две такие громадные фиги, о каких вы и не слыхивали; лимоны, апельсины, заманчивые абрикосы и персики еще дешевле.

Мы бродили по городу и всходили на высокие утесы, где возведены прочные и обширные крепостные укрепления. Они, как известно, выстроены англичанами и расположены очень удобно; самый город, напротив того, угловат и местами очень узок, хотя, впрочем, есть в нем довольно просторные площади. На самой обширной, лежащей против губернаторского дома, разведен парк.

С верхнего укрепления, на котором находятся маяк и сигнальная башня, открывается превосходный вид на остров: он расстилается под ногами, как сплошной цветущий сад, ограниченный высокими горами, которые в некотором расстоянии от города совершенно закрывают перспективу. Всюду заметна мощная жизненность природы: растительность чисто южная и по причине перепадающих здесь дождей очень роскошная, фауна та же, что в живописных горах противолежащей Албании, или та же, что в соседней Греции. Мы убедились в этом, осматривая небольшую коллекцию чучел здешних птиц.

В Корфу слышишь английскую, греческую, итальянскую, французскую и немецкую речь; не менее разнообразно и население. В толпе живописно драпированных широкими тканями греков и турок попадаются европейцы в узких, обтянутых платьях; их фраки и французские перчатки неприятно поражают рядом с торжественной одеждой греческого духовенства или с пестрым, женственным костюмом албанских воинов; появление трезвого, прозаического европейца нарушает пламенный колорит южной картины.

После полудня «Мамудие» отплыл из Корфу в дальнейший путь. Очаровательный остров еще долго виднелся на горизонте. К вечеру мы прошли мимо Сан-Маура, потом мимо Итаки; Занте[22] остался у нас слева.

Обыкновенно пароходы идут от Корфу до Сиры не больше 30 или 36 часов. Но на этот раз довольно сильный противный ветер задержал нас долее, так что мы прибыли в Сиру только утром 11 июля. Большинство пассажиров успело пострадать от морской болезни, и все были крайне довольны, что достигли наконец гавани. Волнение было еще сильное.

Ничего не может быть уморительнее тех гримас, которые выделывают одержимые этой странной болезнью. Я почти совсем не страдал от качки парохода, а потому был способен подмечать все комические сцены, свидетелем которых мне пришлось быть. Те из несчастных, кому приходилось совсем плохо, с трагическою решимостью платили свою дань морским божествам. Забавно было смотреть, как один за другим покидали свою койку и, судорожно сдерживаясь, с платком у рта, поспешно выбирались из каюты на палубу «подышать свежим воздухом». Многие вовсе не могли встать с коек и спокойно переносили на месте все козни, предназначенные судьбой. Особенно жалки были женщины. Сквозь дверь их каюты слышались вопли и стенания, и так как состояние туалетов при таком недуге не позволяло им показываться из своей тесной конуры, то они в самом деле были в жалком положении. Утверждают, что морская болезнь располагает к абсолютному равнодушию; я положительно могу засвидетельствовать, что она причиняет на корабле самый невообразимый беспорядок[23].

Мы вознамерились погулять на острове Сире и, съезжая на берег, захватили с собою ружья. На береговой равнине заметили виноградники; лозы были отягчены гроздьями, несмотря на то что ни подставок, ни иных признаков забот человека вокруг не было видно. Чем ближе к горам, тем было хуже: почва с каждым шагом становилась тверже, бесплоднее, каменистее. Растительность ограничивалась несколькими малорослыми, искривленными смоковницами да немного лучшими экземплярами цератонии[24], все остальное пустынно, голо и сожжено. Животные тоже как будто вымерли. Кроме ворон, чеканов и певчих пташек, не видно было никаких птиц; а собаки и козы были, по-видимому, единственными представителями млекопитающих на всем острове. Огорченные такой неудачей, мы направились в город Сиру, который с моря показался нам очень порядочным. Но и тут готовилось разочарование: улицы Сиры узки, извилисты, грязны и холмисты, дома — жалкие, неопрятные балаганы. Путешественник волей-неволей принужден остановиться в единственной сколько-нибудь сносной гостинице Hotel d’Angleterre, где ничего хорошего не дадут, но зато надуют непременно. Таков общий характер Сиры.

Двенадцатого июля мы покинули это бесприютное место, пересев на маленький пароход «Барон Кибек», совершающий рейсы между Сирой и Афинами. Город, разделенный на две половины и расположенный на крутой горе, был освещен огнями и представлял очень красивое зрелище. Эти огоньки, как отдаленные звезды, еще долго светились за нами, один за другим исчезали, и наконец виднелся только маяк. С нами ехало много греков, помещавшихся большей частью на палубе. По-видимому, они уже привыкли к таким переездам, судя по тому, что запаслись коврами и тюфяками, которыми вскоре заняли всю палубу.

Переезд от Сиры до Афин длится всего несколько часов. На утро следующего дня мы увидели вершины Греческого материка и через полтора часа достигли Пирея. Отсюда до Афин еще час пути; это я знал еще с тех пор, когда изучал Корнелия Непота, то есть когда, будучи любознательным мальчиком, зачитывался его рассказами о родине и делах его героев. Пирей с каждым годом разрастается и процветает. Оттуда мы взяли экипаж и по хорошему шоссе, устроенному на новый лад, поехали в столицу Греции. С каким нетерпением рвались мы туда! Дорога шла через оливковую рощу, которая покрывает всю равнину. Горы с обеих сторон голы и