Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

они плюются оливковыми косточками. Однако я все-таки описываю крестовый поход, а не вавилонское столпотворение. Что бы ни входило в планы Мердена – изнасиловать ли меня, зажарить ли, – в первую очередь он явно хотел раздеть меня донага. Слава богу, матушка позаботилась о том, чтобы моя одежда была сшита тщательнейшим образом из крепкой ткани.

Когда Констанс де Кулобр бралась за шитье, стежки получались такие, что меньше и не бывает.

Я бы описала себя в тот момент как молоденькую девушку, которая все видела, но ничего не понимала. Частично это можно объяснить тем, что при мне еще никто и никогда не вел себя подобным образом. Это был мой первый и, надеюсь, последний крестовый поход, а его участники вели себя как самые настоящие язычники, – другими словами, они обращались с нами, христианами, так варварски, как христиане должны обращаться лишь с язычниками, которые на лучшее и не надеются. Эти мужчины забавлялись, как малолетние сорванцы, сдирая с себя одежду и собираясь доедать остатки матушкиной запеканки полуголыми и допивать батюшкину похлебку, бесстыдно распахнувшись. По крайней мере, я полагала, что именно это и занимало их, поскольку они беспрерывно сновали туда и сюда, периодически останавливаясь, чтобы проделать какие-то манипуляции с матушкой или полюбоваться, как лапает меня этот выродок Мерден, а затем мчались либо в ту комнату, где кричали наши судомойка и служанка, либо в ту, где не издавали ни звука наша неразговорчивая кухарка и благородная Констанс де Кулобр. Бедная Колючка вопила так, что кровь стыла в жилах; если ей всего-навсего перерезали горло, то совершенно ясно, что кто-то не смог определить, где ее шея. Что бы со мной ни случилось, я решила вести себя так же стоически, как моя матушка или ее камеристка из Кулобра.

Я мало что знала о мужчинах и их поведении. Батюшка, конечно, не в счет, но он представлял собою чудо, сотворенное и взращенное матушкой. А что касается остальных мужчин, то они всегда казались мне мальчишками, которых просто научили ходить одетыми. Матушка говорила, что это так и есть. Женщины же вообще никогда не раздеваются на людях, а выродок из Монфора пытался содрать с меня одежду в комнате, полной хихикающих голых мужиков.

Как я уже, кажется, упоминала, та лошадь, которую батюшка швырнул об стену за очагом, сломала себе хребет. Она так и лежала в огне, и копыта ее все горели и горели. Если можно вообразить себе что-нибудь более тошнотворное, чем запах паленых копыт, отравляющих воздух в жаркий денек, то это только вонь, идущая от крестоносца в кольчуге. В наших краях мужчины прекрасно знают, что получается, когда лопается чеснок на солнцепеке, а если вдруг забудут, то жены не преминут напомнить им об этом. К сожалению, люди из Парижа и других чужеземных стран понятия не имеют о таких мелочах. Осмелюсь сказать, что Мерден был почище, чем другие, – сильные мира сего омывают водой свои тела если не раз в четыре месяца, то точно каждый год по окончании зимы. Однако сейчас от него, как и от остальных его людей, исходил запах другого рода. Мужчины, в отличие от большинства женщин, его не чувствуют, потому что это – не что иное, как запах похоти и вожделения, и он гораздо омерзительнее, чем вонь от козлов «в охоте». В нашей большой комнате пахло уже так сильно, что у меня закружилась голова, и я, несмотря на опасность, которая мне угрожала, чуть не упала в обморок, хотя и прилагала все усилия к тому, чтобы остаться в сознании и продолжать сопротивляться. Давая мне уроки вышивания, Констанс де Кулобр любила повторять: «Если женщина хочет продеть нитку в иголку, то следует держать иголку неподвижно. Если же мужчина пытается проделать это с женщиной, то нужно вертеться и отбиваться изо всех сил». Я уже схлопотала оплеуху, – Констанс и не заикалась о том, что мужчина для воодушевления может вышибить тебе зубы, и осмелюсь сказать, что ей досталось гораздо сильнее, по крайней мере, достаточно для того, чтобы она не отбивалась и не вертелась.

Если не считать матушку, которая к тому времени уже умерла, и меня, не доставшуюся покуда никому, женщин во власти этих скотов оказалось не меньше, чем жен у испанского мавра. То, что мы все находились в разных комнатах, заставляло их нервничать. Им стало казаться, что математика – наука скользкая и не дает возможности поделить нас поровну на всех. Принять во внимание следовало не только арифметику: дюжина мужчин – на Мари-Биз, десяток-другой – на маленькую Одноглазку, но и геометрию, что было неизмеримо сложнее. Даже мавру, который никак уж не христианин, эта задача оказалась бы не по силам: одна женщина – на кровати, вторая – на подушках, третья – на ящике с попонами или на шерстяной подстилке, четвертая – на жернове, пятая – на козлах… Для подобного разнообразия женщин требовалось гораздо больше, но эти недоумки так усердно хлестали батюшкино вино, что уже и по пальцам не могли нас пересчитать. Кроме всего прочего, они привыкли считать своих жертв в замках и крестьянских хижинах, а вовсе не на мельнице, что тоже сбивало их с толку. Пришлось довольствоваться малым: женщина – сбоку, женщина – снизу, женщина – сверху, а в самом начале одна лежала, привязанная к колесному валу, пока тот, кто развлекался с нею, не лишился головы столь ужасным образом. Женщина была совершенно неподвижна, как звезда на небосклоне, а он поднимался над нею медленно, как луна, а потом мозги его потекли ей на волосы. После этого происшествия многие задались вопросом: следует ли считать одним из участников того, от чьей головы осталась лишь лужа на полу, и как быть дальше: прислать еще одного для ровного счета, или пусть бедная Колючка довольствуется теми, что у нее уже есть?

Все это вело к спорам, а споры – раздорам и беготне из комнаты в комнату; устав от одной очереди, эти идиоты мчались в другую, так же как те дурни, что по скудоумию своему пытаются купить вина на ярмарке. В отличие от последних, у которых в итоге глаза лезут из орбит, а языки свисают от усталости, у этих к тому же из-под кольчуг свисало то, что защищает тело воина от тяжелых доспехов: у кого-то это были сорочки, а у большинства – лишь мерзкий запах пота.

Эти крестоносцы не любили ссориться, – присущая им кротость являлась одной из неоспоримых христианских добродетелей и в конце концов не могла не проявить себя. Если