Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

минувших дней: бобы к прошлому Рождеству; дикий чеснок, все еще свежий с пасхальной недели; бабушкин секрет добавления меда в белый пряный соус; уксус для маринования свинины и сопутствующее этому стихотворение, в котором каждому кусочку посвящалась отдельная строфа. Мари не являлась исключением. Когда она пришла к нам, у нее и имени-то не было – лишь дурацкое прозвище Каракатица. Матушка сочла его совершенно неподходящим для кухарки в своем доме, и батюшке пришлось окрестить девушку Мари – в честь святой Марии Магдалины, прибавив к имени словечко «Биз», что означает «поцелуй». Если матушка оказывалась поблизости, «Биз» значило «холодный ветер». Батюшка утверждал, что оно действительно могло иметь и этот смысл, но только не рядом с ним, ибо близость батюшки никого не оставляла холодным. И вот ее больше нет. Даже самый пьяный из ее палачей понимал, что она умерла. В живых не осталось никого, а тела не окоченели лишь благодаря жарко горящему огню. Пресытившись насилием, эти, с позволения сказать, воины стали играть мертвыми телами, как тряпичными куклами, перебрасывая их туда-сюда, подпирая одно тело другим и издевательски гогоча, когда те падали. Они нарядили останки в обрывки платьев и тряпок, которые сумели отыскать, и украсили камышом и перьями. Обуглившееся тело Колючки они использовали как подпорку для груды истекающей кровью плоти, плоти моих подруг, служанок нашей семьи, которые лежали в куче, как фазаны, набитые удачливым лучником. Прогоревшая насквозь Колючка сломалась, но зрелище это отбило аппетит лишь мне одной, – подонки продолжали забавляться.

В своих развлечениях они дошли до того, что усадили на место матушки ее тело, начинающее костенеть, напялив на него какую-то одежонку и украшения, вытащенные из ее корзинки. На матушке болталась накидка, разорванная сверху донизу – они не хотели лишить себя повода посмеяться, – а капюшон ее спускался на лицо, скрывая молчаливое презрение, ибо глаза матушки были открыты, а этим подросткам в мужском обличье не хотелось чувствовать на себе ее взгляд, надменный даже в смерти.

Потом в дом отовсюду слетелись мухи и прочая нечисть, если только эти негодяи сами не превратились в мерзких кровососов. Нет, вихрящиеся в танце радужно-зеленые навозные мухи и жирные янтарные оводы с побережья не были оборотнями.

Как же быстро донеслась до них весть о нас, но плоть есть плоть, и не важно, чья она – женская или беличья. Она могла быть моей или кобылы в родовых схватках – мухи не видели разницы. Эти невоспитанные недоумки распахнули двери настежь, и запах крови растекся по всей округе. Он привлек ворон, которые сперва скромно усаживались на стропила, а потом мягко слетали с них, чтобы выклевать глаза, столь дорогие моему сердцу. До этого я никогда не видала в доме ни ворон, ни сорок, ни галок. Они – враги живых и проклятье для мертвых.

Мухи донимали и кусали эту пьяную ораву и, естественно, восторга не вызывали. Зато вороны пришлись всем явно по душе – негодяи распевали песенку про них, каркали во весь голос и кривлялись в вороньей пляске. Взмахивая руками, как крыльями, а потом вместе с воронами терзали тела, допившись до того, что не могли больше танцевать. Потом, как мне кажется, они пели про ворон, называя их воронами, что для меня одно и то же, как, впрочем, и грачи и галки, – слишком уж похожи на проклятия пронзительные крики этих птиц.

Вы спросите, каким образом пятьдесят человек могут беспрепятственно сотворить столько зла? Я открою вам простую истину. Для наших мест пятьдесят человек – это целая армия, особенно если они берутся за дело трезвыми. Пятьдесят человек, не упившихся до того, чтобы вываливаться из седел, могли бы завоевать даже Тулузу, займись они этим в праздник или даже после полуденной трапезы. Никто бы и не проснулся, чтобы остановить их, вернее, никто, кроме женщин, да и те вскоре поняли бы, что лучше им не вмешиваться в дела мужчин, разъезжающих в стальных шлемах с факелами в руках. То, что произошло в Сен-Тибери среди бела дня, явилось прекрасной иллюстрацией к вышесказанному. Но это – далеко не все, что судьба уготовила мне, и захвативший меня Ублюдок сгорал от нетерпения продолжить урок.

Для того чтобы утихомирить раскаленных насилием мерзавцев, требуется не только хитрость, но и сила воли, но, должно быть, выродок решил, что момент назрел. До этого он лишь нашептывал мне на ухо – теперь же голос его зазвучал во всю силу:

– Прекрасно, храбрецы мои, отлично сработано.

Ни один не ответил ему или не собирался отвечать. Храбрецы уже накаркались до умопомрачения, и вино не умещалось в их желудках.

– Что-то я проголодался, глядя на вас, люди из Медона и с островов. А теперь уходите отсюда – де Монфор желает попировать в одиночестве.

Он держал меня сзади за плечи, выгнув их к себе, как будто собирался переломить меня, словно цыпленка перед завтраком.

– Если кто-нибудь еще не насытился, то займитесь делом немедленно, до того как мы начнем резать глотки. – Ему, видимо, нравилось резать глотки, даже если они давно перерезаны, а их обладатели – мертвы. – Мы искореним ересь чуть позже, когда разожжем огонь или раздуем тот, что уже есть. – Он показал на горящую лошадь и на обугленную Колючку. – Что до остального, то идите и попоите лошадей какое-то время. В общем, займите себя чем-нибудь. – Он подбодрил меня большими пальцами рук. – А пока ни слова моим братьям или еще кому-нибудь. Возможно, я останусь здесь до утра, если это придется мне по вкусу.

От слов его я слегка приободрилась, и слабый луч надежды блеснул в моей душе. Если эти мерзавцы оставят нас вдвоем, мне, быть может, удастся удрать. Он, конечно, сильнее меня, но наступит миг, когда ему придется ослабить свою хватку, – ведь даже звери меняют позы, даже кабаны со свиньями и козлы с козами.

В чистом поле мне бы не удалось удрать от всадников, а вот на мельнице я без труда спрячусь от них. Даже если они и подожгут ее – а это уж наверняка произойдет, – я притаюсь у колеса под потоком воды, где буду в полной безопасности. Лишь бы только бандиты не ослушались своего главаря и ушли.

Однако уходить они не торопились. Почувствовав вожделение, мужчины стремятся удовлетворить его как можно скорее; попытка же оторвать их от этого дела занимает гораздо больше времени, чем само дело. Эти не двинулись с места, облизывая губы и размышляя, нельзя ли поиметь еще что-нибудь, пусть даже с мертвых. Они ничего не говорили,