Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Я не опускала глаз, чтобы определенные части этих скотов не оживились под взглядом молодой девушки и не поднялись так же быстро, как тесто на дрожжах.

Тем не менее, даже задрав подбородок повыше – назло Мердену, – я не могла не заметить шевеление плоти в волосах на животах мужчин. В отличие от женских, мужские тела покрывала густая шерсть, а на плоти некоторых я углядела следы крови, причем явно не собственной. Поначалу на мельнице было человек пятьдесят, батюшка сократил их количество, но подошли новые воины, и женщин на всех определенно не хватало. У мальчишек из заводи достало ума попрятаться, а как только бандиты наткнулись на батюшкино вино, они занялись, как я уже говорила, нашими овцами, козами и даже курами, причем проделывали с ними такое, что относящийся с почтением к животным и пище христианин не смог бы не только представить себе, но и поведать об этом не шепотом.

Эти чудовища не удовлетворялись женщиной как единым целым, даже если тело ее, расставшись с душою, находилось полностью в их власти, – нет, они копошились среди ее истерзанных останков и изливали свою похоть в рваную плоть и вывороченные внутренности. В матушкиных покоях обнаженная сущность крестового похода – гнусная и грязная от начала и до конца – предстала передо мною так же, как и значительное количество не менее обнаженных, гнусных и грязных крестоносцев. Все происходящее вызывало тошноту. Скоты, собравшиеся под нашей крышей, пререкались над половиной Колючки, почти изжаренной к тому времени, входили в тело несчастной Одноглазки по двое и по трое, используя даже пальцы мертвой девушки; дрались за то, чтобы провести руками вдоль матушкиного позвоночника или охладить ладони в сгибе ее колен, а потом погрузиться в тепло подмышки Констанс де Кулобр, – неужто в Париже не учат анатомии?

Вы можете подумать, что я слишком подробно останавливаюсь на этом кошмаре, фраза за фразой вскрывая суть происходящего, но умоляю вас, наберитесь терпения и помогите мне примириться с ее ужасом. Смотрите на сцены насилия – да не быть им больше никогда, – как на расписную вазу, разбившуюся в момент падения, но терпеливо и с болью воссозданную в повествовании тем, кто собирает ее кусок за куском, скрепляя их клеем расплавленных конских копыт или вязкой сосновой смолы.

Как же мой разум воспринял все творившееся? Однажды я видела, как молодая курица вышагивала по двору, ведя за собою дюжину своих только что вылупившихся цыплят, а за ними, сопя, следовала одна из наших свиней. Эта свинья, гроза птичьего двора, заглатывала птенцов одного за другим. Жалобно пища, они попадали прямо к ней в желудок, пока не исчезли все до последнего и не начали перевариваться, все еще взывая к своей ничего не подозревающей матери. Курочка обернулась, когда свинья схватила последнего цыпленка, как раз вовремя, чтобы услышать, как хруст и чавканье заглушили его писк. Шок не позволил бедной матери сразу помешаться с горя. Ее вселенная исчезла в катаклизме, и несчастной осталось лишь кружить на месте, изумленно оглядываясь. До конца жизни бедняжка так и не пришла в себя. Представьте, что эта курочка – я, но тогда я лишь видела это, а теперь переживаю все в одиночестве.

На этот раз пришел наш черед сыграть в куриц и цыплят; мои родители, я, наши служанки – все получили роли в этой игре. В каком спокойствии мы пребывали, в какой самонадеянности! Мы никогда не думали, что в наш мир могут ворваться свиньи – не домашние свинки, а целое стадо диких кабанов, чтобы выпить нашу кровь и растоптать нашу уютную жизнь своими острыми копытами.

Я позабыла про острые копыта наших убийц чуть ли не в тот самый миг, как увидела их в действии, – от ужасов, творящихся вокруг, разум наш спасает себя лишь благодатным забвением. Кабаны и свиньи, как выясняют крестьянские дети, на свою беду оказавшиеся в гуще стада, – это не знающие пощады клыкастые челюсти и безжалостные копыта. Крестоносцы оказались ничуть не лучше.

Они столпились вокруг Мердена де Монфора, предлагая в помощь острые копыта, если это может помочь ему справиться со мною, тем самым напомнив мне о том, что разум мой отказывался осознавать, справедливо выделив как самый жуткий кошмар, наполнивший эти последние минуты.

Колючка, Одноглазка и Констанс де Кулобр были замучены и погублены в лучших традициях этих извергов и палачей, но ни одну из них не лишили жизни с таким звериным безразличием, как Мари-Виз. С остальными обошлись так, как могли бы ожидать женщины, оказавшиеся в подобных обстоятельствах, – то есть практически как с животными, попавшими на бойню, но тем не менее как с живыми тварями. Удар кинжалом, вышибание мозгов, удушение – все это иллюстрирует насущную необходимость лишить жертву жизни, которой та обладает, прежде чем отдать ее на потеху мучителям.

С Мари-Биз они и этим себя не утрудили. Одни носили башмаки, подбитые железом, другие – на деревянной подошве, третьи – какие-то сапоги для верховой езды. Никто, я полагаю, не носил полосок стали ниже щиколоток, что как раз входило в моду, и только у Мердена были новые кольчужные чулки. Снять обувь при общении с Мари этим скотам и в голову не пришло. Четверка за четверкой они творили свое гнусное дело среди навоза, на забрызганных кровью камышовых циновках, и на этот раз им удавалось обходиться без ссор. В то время как один насиловал ее, двое держали Мари за ноги, третий – одной ногой стоял на ее голове, а другой – на шее. Затем следовал шаг вниз, шаг вверх, и роли менялись. Я думаю, что Мари умерла очень быстро, но они и не заметили этого.

– Старая развалина! – фыркнул Мерден, увидев, что жизнь покинула ее, как покинула уже и Констанс де Кулобр, которая вообще не выносила, чтобы какие-нибудь ноги находились в непосредственной близости от нее, тем более если они принадлежали мужчине. – Старая развалина, – повторил мой властелин. – Эти малышки из Сен-Тибери слишком зажились на свете – все, кроме тебя, неугомонная моя.

Мари-Биз и действительно была самой старшей среди нас, старше, чем мадемуазель из Кулобра: в свои тридцать четыре она на год отставала от почтенного возраста матушки. Таким образом, можно считать, что она умерла от старости, если наряду с этим допустить, что мужчина, вставший на твой рот или на повернутую вбок голову, в немалой мере ускоряет процесс дряхления. Бедная Мари-Биз! Кухарки должны быть впереди своих лет, потому что в их горшках нет места для завтра, – там лишь тысячи воспоминаний