История государства Российского - Николай Михайлович Карамзин

вельмож, испорчу весь снаряд огнестрельный и приготовлю легкую для вас победу». С сим ответом Адашев возвратился в Москву, где находились послы казанские, Муралей-князь, Костров, Алимердин, личные неприятели Шиг-Алея. Угадывая мысль государеву, они – или с общего согласия единоземцев своих, или сами собою – донесли Иоанну, что их царь есть кровожадный убийца и наглый грабитель; что Казань желает единственно избавиться от тирана и готова повиноваться наместнику московскому. «Если не исполнишь воли народа, – сказали послы, – то откроется бунт, неминуемо и скоро. Удали бедствие; удали ненавистного злодея. Пусть россияне займут нашу столицу: мы выедем в предместия или в села; хотим во всем зависеть от воли твоей; будем тебе усердными слугами; а если обманем, то наши головы да падут в Москве!» Не теряя времени, Иоанн снова послал Адашева в Казань, чтобы свести царя с престола в угодность народу, обещал Алею милость и жалованье, требуя, чтобы он без сопротивления впустил наше войско в город. Тут Алей вторично изъявил благородную твердость. «Не жалею о престоле, – говорил он Адашеву, – я не мог или не умел быть на нем счастлив. Самая жизнь моя здесь в опасности. Повинуюсь государю: да не требует только, чтобы я изменил правоверию. Возьмите Казань, но без меня; возьмите силою или договором, но не из рук моих». Ни ласкою, ни угрозами Адашев не мог склонить его к тому, чтобы он сдал царство наместнику государеву. Тайно заколотив несколько пушек и пищали с порохом отправив в Свияжск, Алей выехал ловить рыбу на озеро со многими уланами и князьями; велел московским стрельцам окружить их и сказал сим изумленным чиновникам: «Вы думали убить меня, обносили в Москве, не хотели иметь царем и требовали наместников от Иоанна: станем же вместе пред его судилищем!» Алей приехал с ними в Свияжск.

Тогда князь Симеон Микулинский, назначенный управлять Казанью, дал знать ее жителям, что воля их исполнилась; что Алей сведен с царства и что они должны присягнуть государю московскому. Казанцы соглашались, желали только, чтобы Микулинский отпустил к ним двух свияжских князей, Чапкуна и Бурнаша, которые, будучи уже подданными России, могли бы успокоить народ своим ручательством в Иоанновой милости. Сии князья поехали туда с нашими чиновниками. Тишина царствовала в Казани. Вельможи, граждане и самые сельские жители дали клятву в верности; очистили дворы для наместника и войска; прислали в Свияжск жену Шиг-Алееву; звали князя Микулинского: встретили его на берегу Волги и били ему челом как усердные холопи государевы. Он шел с полками. Воеводы уже отправили легкий обоз в Казань и готовились с торжеством вступить в ее стены. Без важных усилий, без кровопролития Иоанн приобретал знаменитое царство: брался, так сказать, рукою за венец оного… Вдруг все переменилось.

Трое из вельмож казанских, отпущенные князем Микулинским в город к их семействам, возмутили народ ложною вестию, что россияне идут к ним с намерением истребить всех жителей. Распространился ужас, сделалось общее смятение; затворили крепость; начали вооружаться. Многие князья старались разуверить народ, представляя, что бояре Иоанновы торжественно клялись не трогать ни одного человека ни в городе, ни в селах; обещались властвовать по законам, без насилия; оставить все как было. Их не слушали и кричали, что клятва бояр есть обман; что сам Алей за тайну сказывал то своим ближним людям. Узнав о сем волнении, князь Микулинский, Оболенский, Адашев оставили войско на Булаке и с малочисленною дружиною подъехали к городу: ворота Царские были заперты, а стены покрыты людьми вооруженными. Вышли некоторые чиновники, извиняли народ, обещались усмирить его, но не сдержали слова: граждане никак не хотели впустить россиян, захватили наш обоз, многих детей боярских и приказывали грубые речи к московским воеводам, которые узнали, что князь Чапкун, посланный ими в лице усердного слуги государева из Свияжска в Казань для успокоения жителей, обманул нас и сделался там главою мятежников. Воеводы ночевали в предместии. Видя, что все убеждения бесплодны, они могли бы обратить его в пепел и осадить город, но ждали государева указа; мирно отступили к Свияжску, заключили всех бывших с ними казанских сановников в темницу и немедленно отправили в Москву боярина Шереметева43 с донесением о сей новой измене. Она была последнею.

Глава IV

Продолжение государствования Иоанна IV. Год 1552

24 марта узнал государь о происшествиях казанских: велел Шиг-Алею ехать в Касимов, а шурину своему, Данилу Романовичу, идти с пехотною дружиною в Свияжск, объявив в торжественном заседании думы, что настало время сразить главу Казани. «Бог видит мое сердце, – говорил он, – хочу не земной славы, а покоя христиан. Могу ли некогда без робости сказать Всевышнему: се я и люди, Тобою мне данные, если не спасу их от свирепости вечных врагов России, с коими не может быть ни мира, ни отдохновения?» Бояре хвалили решительность Иоаннову, но советовали ему остаться в Москве и послать воевод на Казань, «ибо Россия имеет не одного врага: если крымцы, ногаи в отсутствие государя нападут на ее пределы, кто защитит оные?» Иоанн ответствовал, что возьмет меры для безопасности государства и пойдет на свое дело. Велели собираться войску из дальних мест в Коломне и Кошире, из ближайших в Муроме. Князья Александр Борисович Горбатый44 и Петр Иванович Шуйский должны были вести московские полки в Нижний Новгород, Михайло Глинский – расположиться станом на берегах Камы с детьми боярскими, стрельцами, козаками, устюжанами и вятчанами, а свияжские воеводы – занять легкими отрядами перевозы на Волге и ждать Иоанна.

Готовясь к знаменитому подвигу, юный царь мог быть уверен в миролюбии западных держав соседственных. Швеция и Ливония не требовали ничего, кроме свободной у нас торговли. С королем польским мы спорили о титуле и землях Себежских45; грубили словами друг другу, но с обеих сторон удалялись от войны. Август оказал даже ласку Иоанну и, не хотев прежде за деньги освободить князя Михайла Булгакова-Голицу, освободил его даром; прислал в Москву вместе с другим сановником, князем Селеховским46, и писал к царю: «Думая, что мы обязаны уважать верность не только в своих, но и в чужих слугах, умирающих за государя, даю свободу великому воеводе отца твоего. Все иные знатные пленники московские, взятые нами в славной Оршинской битве, уже во гробе». Царь изъявил Августу искреннюю благодарность и с живейшею любовию принял старца Булгакова, 38 лет страдавшего в неволе; выслал ему богатую шубу, украсил его грудь золотою медалью, обнялся с ним как с другом. Изнуренный долговременным несчастием, утомленный дальним путем, старец не мог обедать с государем: