Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин

Около десяти лет назад приехал он сюда, в Югославию, — как-никак славянская земля. Работал на железной дороге, потом вышел на пенсию. У него жена, взрослые дети, внуки. Но лишь он и жена тоскуют по России, дети родились на чужбине. И опять говорит он об оставленной родине с такой болью, с такой зверьевой тоской, что становится его жалко. Мы дарим ему деревянную матрешку, толстую, краснощекую, щеголеватую, — слабое утешение в погубленной жизни. Он отворачивается и украдкой целует матрешку в пахнущую клеем голову… И еще одно лицо всплывает в моей памяти при слове «Югославия». Мы познакомились на высокой асфальтовой набережной в Задаре, где так неудобно было купаться, где короткие отвесные лестнички не достигают воды, и людям, не умеющим нырять, приходится плюхаться в море пятками на морских ежей, которым там несть числа. Одна наша туристка, латышская поэтесса, ступила сразу на двух ежей, с криком боли откинулась спиной на воду и задрала кверху пятки с приставшими игольчатыми черными комочками. Тут же с набережной кинулся в воду рослый темноволосый молодой человек, галантно снял ежей с пяток поэтессы и помог ей выбраться из воды. Прихрамывая, туристка доковыляла до своего полотенца, расстеленного прямо на асфальте набережной, и растянулась на нем, а молодой человек, вооружившись острым камнем, стал скоблить ежей. Вначале мне подумалось, что он подвергает их жестокому телесному наказанию за нападение на нежные пятки, но потом я убедился, что он преследует деловую цель. Очистив ежей от игл, он долго тер известковые тельца об асфальт. В результате у него получились две круглые, с плоским донцем пепельницы, он с поклоном вручил их пострадавшей. Молодой человек не понимал по-русски, но на языке жестов и междометий туристка сумела все же выразить ему свою благодарность. Молодой человек серьезно, без улыбки выслушал туристку, нырнул в воду и стал кидать на берег черно-сверкающих морских ежей. А затем до самого обеда трудился под палящим солнцем, на раскаленном асфальте, искалывая в кровь пальцы, над превращением ежей в пепельницы. Через благосклонное посредство латышской поэтессы он снабдил этими своеобразными сувенирами всю нашу группу. Вскоре мы собрались обедать, он попрощался с нами долгим наклоном головы. Во время ужина он появился вновь, сделал общий поклон, занял место за соседним столиком и заказал себе лимонад со льдом. Он не пытался заговорить с латышской поэтессой, он только тянул сквозь соломинку холодный, кисловатый напиток и порой вскидывал на молодую женщину глаза раненого оленя…

2

Я уже упомянул имя Ивана Мештровича, и мне не терпится вернуться к нему: с ним связаны наиболее сильные и чистые впечатления поездки.

Пейзаж крупнейших городов Югославии: Белграда, Сплита, Загреба — неотделим от могучих творений этого, быть может крупнейшего, скульптора-монументалиста XX века. Мештрович прожил большую и счастливую жизнь. Правда, в годы гитлеровской оккупации был арестован усташами, и ему пришлось бежать в Америку. Творческие силы не изменили скульптору до последних дней жизни. В своем завещании Мештрович распорядился похоронить себя в родной Отавице, а созданные им на чужбине скульптуры перевезти в построенный им ранее дом-музей на окраине Сплита. Воля мастера была исполнена…

В парке Калемегдан, за древними крепостными стенами, высоко вознесшимися над Белградом, находится несколько монументов Мештровича. Это знаменитый «Победитель»: обнаженный воин, исполненный того могучего покоя, каким осеняет истинного мужа победа на поле брани. Это неистово выразительная «Благодарность Франции», призванная увековечить героизм французского народа в войне 1914–1918 годов. Тело стремительно рванувшейся вперед женщины запечатлено в мощном и сложном изгибе, постигнуть который дано, лишь обойдя статую кругом. При беглом обзоре кажется, будто тут нарушены какие-то физические законы и нет единства в могучих членах. Но стоит приглядеться, и видишь, что экспрессия не идет в ущерб ни гармонии, ни физическому правдоподобию. И тогда свободно отдаешься току восхищения. Если долго стоять под сенью статуи, то в какую-то минуту возникает ощущение, будто тебя обдувает ветром, рожденным яростным движением каменной великанши…

До чего же бедно и немощно выглядят рядом с этими творениями заумные сюжеты современных абстракционистов, которым городские власти любезно предоставили аллеи и газоны парка. «Рассказать» эти скульптуры невозможно, но попытаюсь дать образ: порой они походят на гениталии, порой — на заспиртованных уродцев, порой — на воплотившийся в камне и бронзе горячечный бред. Абстракционизм сам себе вынес приговор. Кстати, с нынешнего года государство уже не будет приобретать произведения абстракционистов, — широкая публика утратила к ним всякий интерес и симпатию. Это сказалось и на выставке современного изобразительного искусства на территории промышленной выставки в Белграде. Успехом пользуются произведения предметные, соотносящиеся с реальностью, хотя и чрезвычайно смелые по средствам выражения. Когда проволока оказывается основным материалом скульптуры, изображающей жертву гитлеровского лагеря смерти, то это не воспринимаешь как формалистический выверт, напротив: бесплотность источенной голодом узницы жестко и страшно передается в материале. Также и растворенные в жидком золоте городские пейзажи Станчича, при всей внешней условности, могут испугать разве что художников-пушкарей да их поклонников, признающих лишь голое фотографирование. Но многие станковые произведения выставки вызывают у посетителей гримасу скуки: живопись с помощью раздавленных канистр, гаек, железных вывесок, всевозможной ржавой дряни уже не находит поклонников. И даже смелый «взлет» художника, который смонтировал репродукцию рисунка Леонардо с фотографией пожилой гологрудой турчанки, шоколадными обертками и собственной мазней, никого не радует.

Но вернемся к Мештровичу. Под Белградом, на высоком холме, поросшем буковым лесом, царит над всей окрестностью памятник Неизвестному солдату. Он прост, лаконичен и полон величия, самое же прекрасное в нем — восемь кариатид, восемь строгих, божественно совершенных женщин.

Особенно волнующей оказалась встреча с Мештровичем в Сплите, портовом и курортном городе на берегу Адриатики. Мы прибыли в Сплит на пассажирском пароходе под вечер и уже в ночной темноте отправились на первую прогулку. Долго блуждали мы по узким улочкам старого города за оградой Диоклетианова дворца, слушали, как молодые парни, обняв друг друга за плечи и сблизив головы, поют какие-то песни, напоминающие псалмы в ритме джаза, смотрели, как пожилые люди, удобно расположившись за столиками кафе у подножия кафедрального собора, потягивают через соломинку лимонад и «кокту», и вдруг, выйдя из каких-то ворот за пределы Диоклетиановых владений, оказались перед гигантским бронзовым призраком, таинственно освещенным снизу. Он был огромен даже на фоне рослых пиний, его голова под монашеским клобуком упиралась в тьму небес, а еще выше вздымалась указующая и угрожающая, костлявая, с нечеловечески длинными пальцами рука. Буйно сопрягались толстые пряди кудрей с бородой и усами, глаза, скрытые под лохматыми бровями, — да, эта лохматость передана в