Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин

ковры и плетеные туфли на маленьком рынке, подымались по лестнице на площадь Испании — миниатюрную копию римской площади Испании, карабкались на крепостную стену и спускались по крутым ступеням вниз, проскальзывая под развешанным поперек переулков для просушки — в дождь — разноцветным бельем.

Любопытно выглядела эта толпа. Вот уж поистине каждый был одет во что горазд. Проходит стройная молодая дама вся в черной коже: кожаная юбка, кожаный короткий, в талию, жакет, кожаная шляпка, туфли и сумка той же черной кожи, а навстречу ей движется пожилая супружеская чета, на экипировку которой ушло минимальное количество замши и ситца, на них — шорты и какие-то куцые цветастые распашонки с короткими рукавами. Пожалуй, чаще всего мужчины щеголяют в шортах и трусах, женщины — в шортах или коротеньких брючках в обтяжку; обувью служит обычно подметка из пенопласта с двумя перекрещивающимися ремешками, у нас такие туфли используются лишь в качестве банных или пляжных.

Эта свобода в одежде служит одной из приманок Дубровника. Здесь не нужно держать фасон, предельная непосредственность и свобода. Вместе с тем попадаются и франты в модных замшевых пиджаках, в лавсановых костюмах, крахмальных рубашках и при бабочке. И это не возбраняется, но люди, едущие в Дубровник, в большинстве своем хотят отдохнуть от тонности модных средиземноморских курортов. Сами же югославы не только в приморской полосе, но и повсеместно, даже в столице, относятся к одежде с широкой терпимостью, они, подобно Мештровичу, считают человеческое тело достаточно благородным, чтобы не стыдиться его как чего-то грешного — в разумных, конечно, пределах. При этом они убеждены, что человек должен смело существовать в том образе, в каком его сотворила природа, и не стесняться того, что он сложен хуже Жана Маре или Джины Лоллобриджиды, а ноги у него не так стройны, как у Фреда Астора или Софи Лорен. Можно сказать, что они с достоинством несут данное им тело, и это вызывает уважение и в эстетическом смысле также ничуть не коробит.

Мне вспоминаются в этой связи два случая. Я ехал на машине в Крым. Где-то за Ново-Московском, в пустынной степи, меня нагнал орудовец на мотоцикле. По его запорошенному лицу пот стекал пыльными жемчужинами, латной твердости мундир охватывал грудь, целлулоидный подворотничок натер кровавую полосу на шее, — казалось, он сорвался с виселицы. Задыхаясь от жары, мотоциклист прохрипел:

— Наденьте рубашку, не то права отберу!..

Я сидел за рулем в одних брюках. Чью стыдливость я оскорбил: моего ли дремлющего рядом приятеля, сусликов, посвистывающих возле своих норок, или этого запаренного блюстителя порядка?

Другой раз на окраине приморского города Алушты к волейбольной площадке подошел молодой человек, отрекомендовался работником горкома комсомола и потребовал от одной из играющих, чтобы она прикрыла плечи и спину косынкой. Она, видите ли, осмелилась играть в волейбол в сарафане. У нас еще много ханжества, много ложных табу, много показной лицемерной стыдливости.

Из Дубровника мы ездили на близлежащие острова. На одном из них собраны все представители зеленого мира Средиземноморья — пинии и лиственницы, пальмы и каштаны, дубы и буки, липы и ели, олеандры и кипарисы, агавы и те кустарниковые, названия которых я не упомнил. У подножий деревьев остролист ярко алеет круглыми ягодами, растущими прямо на листьях.

Свидание с островом было скомкано крупными, сильными ливнями, то и дело набегавшими со стороны Италии. Прекрасные и многообразные деревья, населяющие этот остров, мы оценивали в основном по надежности предоставляемого ими укрытия от дождя.

Под дождем возвращались мы в Дубровник на стареньком катерке без каюты или хотя бы навеса, нас охлестывал дождь и теплые брызги морских волн. На мокрых крепостных стенах Дубровника стояли люди в целлофановых плащах, с мокрой набережной рыболовы разных возрастов ловили зубатку и каких-то небольших бледно-серебристых в проголубь рыбок, напоминающих сардины. Полная женщина, тяжело склонившись над корзиной с рыбой и поводя в ней рукой, бранчливо торговалась с юным рыболовом в кожаной кепчонке. Дождь барабанил по ее широкой спине, стекал по короткой юбке на крепко расставленные толстые ноги. В ее напряженной, выразительной позе была такая литая, терпеливая мощь, что казалось, она вот-вот обронзовеет в одну из скульптур Мештровича.

А улицы старого Дубровника были по-прежнему многолюдны. Валом валила толпа в кино мимо повисшей на трапеции неестественно розовой Лоллобриджиды, а навстречу нам во всю ширину улицы шли наши земляки, славные люди, ученые-кибернетики, прибывшие в Дубровник на международный симпозиум. У каждого из них на лацкане пиджака прикреплена бирка с фамилией — это для того, чтобы ученые разных стран могли найти в многолюдстве кулуаров нужного им коллегу и обсудить глаз на глаз интересующие обоих проблемы. С ними шел и Петар К., югослав, работающий в Советском Союзе над диссертацией под руководством нашего ученого, также присутствующего на симпозиуме по автоматике.

Петар — чичероне этой группы, человек редкой душевной привлекательности, легкости и доброты. Он озабочен лишь тем, чтобы каждая минута его русских друзей, свободная от науки, была насыщена радостью, развлечениями. В группе наших ученых был миловидный юноша, похожий на спортсмена из кинофильма; он и впрямь уделяет спорту время, но вообще-то он доктор технических наук, профессор; впрочем, впечатление самого молодого производил старший из них, завкафедрой, ученый с мировым именем, поистине неутомимый «твистер», хотя друзья считают, что он танцует не столько твист, сколько белорусский народный танец. Все эти ученые — лихие парни, они заседают по восемь-девять часов, выступают с докладами, ведут кулуарные беседы, почти ежедневно присутствуют на банкетах, купаются уже в темноте, а затем до рассвета отплясывают в «Катакомбах» — так называется популярный кабачок в старом Дубровнике, находящийся и впрямь в катакомбах. Сейчас наши ученые мужи предложили своим коллегам, дабы не терялось даром золотое время, вести обмен научной информацией в море, во время горных вылазок и между танцами. На призыв уже откликнулись двое югославов и один итальянский профессор.

В числе нескольких наших туристов я оказался вовлеченным в «научные» бдения. До глубокой ночи терли мы подошвами плиты катакомб. Наша главная и неутомимая партнерша — белградская девушка, приятельница Петара. Танцует она мастерски: танго, рок, мамбу, твист и тот отдающий белорусским «Юрочкой» танец, который наш старейшина считает твистом. Милый рот с неровными зубами радостно улыбается, гибкое, послушное тело точно и грациозно то вьется, то бьется, то струится в такт музыке; каблуки мешают девушке, и она скидывает туфельки одну за другой, не прекращая танца. Итальянский «профессоре» ловит их опытным движением бейсболиста. Кто эта молоденькая белградка? Ресторанная девочка, профессиональная твистерка, стиляга? Да ничего подобного! Студентка двух